СОЮЗМУЛЬТФИЛЬМ — ДЕТСТВО МОЁ

Мне хочется рассказать одну историю, связанную с «Союзмультфильмом», которая случилась, когда мне было уже двадцать лет.

Насколько я помню, осенью 1967 года папа работал в Киеве. Уехал он туда, когда было ещё тепло, и он не взял с собой некоторых тёплых вещей. Теперь он просил меня выслать ему шарф, свитер, шапку и перчатки, но я, поглощённая своими личными переживаниями, никак не могла собраться с духом и заняться этой посылкой. О моих переживаниях папа ничего не знал и поэтому недоумевал, что это я так тяну время. В конце концов, я всё же послала ему всё, что он просил.

Через некоторое время папуля вызвал меня на телевизионные переговоры. Мне сообщили, что я должна явиться в дом номер такой-то по улице Грановского к восьми часам утра. Я приехала туда в назначенное время. Кажется, вход находился где-то сбоку в здании Центрального телеграфа. Меня усадили в маленьком зале перед телевизором с большим экраном, и через некоторое время на этом экране возник мой папа в чёрно-белом варианте — в том самом свитере, который я ему выслала. Так странно было видеть его по телевизору и говорить с ним. Папуля выглядел прекрасно, а вот как выглядела я, право, не знаю. Я по-прежнему одевалась, во что Бог послал. Кстати, некоторые вещички мне отдавала Светка О., дочь нашей старинной приятельницы тёти Вали. Светка была большой щеголихой и часто меняла свои наряды, которые ей шила мать. Мне очень нравилось носить её красное лёгкое пальтишко, пришедшееся мне аккурат впору, и я носила его вместе с розово-красной шляпкой, фасона «Я у мамы дурочка», — презент моей подруги по институту Оли Аверковой лично с её головы.

Кстати, именно в этом чудном прикиде я заявилась однажды к папе на студию в октябре 1967 года, когда он ещё был в Киеве. У меня совсем кончились деньги, и при себе я имела последние двадцать копеек на дорогу. Я собралась получить папину зарплату, но совершенно выпустила из виду то обстоятельство, что этот день являлся кануном какого-то праздника. Как обычно, я доехала до Арбатской и прошлась пешочком по Старому Арбату до знакомой церкви в Спасопесковском переулке. Подойдя поближе, я с удивлением заметила, что, против обыкновения, во дворике никого нет, входные двери закрыты, а в прихожей не видно Булыги, вечного вахтёра. Обойдя церковь с другой стороны и заглянув в окно, я разглядела папиных соратников, рассевшихся вокруг стола в комнате художников. Все они предавались греху пития и чревоугодия. Я постучала в окно, меня увидели, закивали головами, замахали руками: иди, мол, к дверям, сейчас откроем.

Дверь мне открыл Вадим Курчевский, известный всей стране по детской телевизионной передаче как «Уголёк». Изо рта у него свисал хвост недоеденной кильки с бутерброда. Мне было страшно неудобно нарушать их веселье, но у меня не было иного выхода. Надо помнить, что тогда мне было всего двадцать лет, и я была девушка довольно застенчивая. Курчевский провёл меня в пиршественный зал. Среди пирующих был сам Иосиф Яковлевич Боярский, директор кукольной студии. Выслушав мои сбивчивые просьбы о папиной зарплате, он сказал: «Танечка, ты опоздала. Мы сегодня сдали ведомость на рисованный „Мультфильм“, и Лёвины деньги зачислят на депозит». Наверное, у меня был очень расстроенный вид, потому что он подумал и добавил: «Давай, напишем тебе доверенность, а ты поезжай на Каляевскую и получи деньги там». Сказано — сделано. Мне дали лист бумаги и ручку, и я под диктовку написала доверенность на себя самоё от папиного имени и расписалась за него. Боярский поставил на доверенность свою подпись и печать, после чего я отправилась на Каляевскую улицу выцарапывать папины деньги.

Когда я приехала на студию, вахтёр направил меня в отдел кадров. В комнате, расположенной прямо у входа слева, сидел небольшой мужичок (начальник отдела кадров, как я потом узнала). Я объяснила ему, кто я такая и что мне надобно. Мужчина повертел в руках мою липовую доверенность, посмотрел на меня внимательно и спросил: «А паспорт у вас есть с собой?» Я так и села на задние лапы. Конечно, никакого паспорта у меня с собой не было. Мои глаза наполнились слезами от обиды и по-дурацки безвыходного положения. Дяденька посмотрел на меня и сказал: «Простите, откуда мне знать, что вы — дочь Льва Жданова? Скажите, вас здесь хоть кто-нибудь знает?» — «Знает, конечно, знает!» — «Кто же?» — «Алла Борисовна, бухгалтер, и кассир Ольга Сергеевна тоже!» Дяденька снял телефонную трубку, набрал номер и сказал: «Алла Борисовна? Не могли бы вы спуститься в отдел кадров? Да, прямо сейчас», — и он положил трубку. Буквально через минуту в комнату вошла Алла Борисовна. «Знаете ли вы, кто это?» — спросил дяденька, указывая на меня. — «Конечно, знаю, — ответила Алла Борисовна, — это дочка Лёвы Жданова». — «А откуда это видно?» — спросил дяденька. — «Как откуда? — удивилась Алла Борисовна. — Глаза-то у неё чьи? Посмотрите, глаза-то Лёвины!»

Видно, этот весомый довод окончательно убедил дяденьку. Деньги я получила. Так сбылось предсказание папы относительно пользы дружбы с бухгалтерией, и вот так сходство наших глаз подтвердило наше родство. Кто не верит — посмотрите на фотографию.

***

В это время на студии работала чудесная пара Лиля и Геннадий Лютинские. Генка был отличным мастером по куклам, а Лиля их обшивала. Был на студии такой маленький цех, в котором работали одни женщины. Генка был высоким красивым брюнетом со статной фигурой и чуть коротковатыми по росту руками, что свидетельствует о наличии какого-то таланта. А Лиля была пухленькой хорошенькой блондинкой. До поры до времени они с двумя маленькими дочками ютились в крохотной комнатёнке и никак не могли получить квартиру. Папа рассказывал о том, как они ходят по присутственным местам, стараясь выбить ордер на квартиру. Они ходили туда вдвоём, иногда прихватывая и детей. При этом Генка ругался с начальством всех уровней последними словами, а Лиля поливала их слезами. В конце концов их тактика принесла им успех, и они получили трёхкомнатную квартиру.

Генка был красавец-мужчина и не промах по части выпивки. Мы с папой иногда ходили к ним в гости, в иногда они приходили в гости к нам. Они оба действительно были замечательными мастерами. Помимо кукол для «Мультфильма» Лютинские создали кукольных персонажей для известного фильма «Вий» — всех этих чудовищ, которые надвигаются на Хому и губят его. Но более всего Генку ценили в Тбилиси. Во-первых, он и впрямь был похож на грузина. Во-вторых, он очень пришёлся по сердцу тбилисскому режиссёру-мультипликатору Карло Цулукаури, с которым в начале 70-х годов работал и мой отец. Папа и рассказал мне историю, над которой потешалась вся тбилисская киностудия.

Дело в том, что Карло Цулукаури слыл очень взрывным человеком. Иногда он мог разволноваться и раскричаться так, что его никто не мог успокоить. Вот он однажды так и раскричался. Пока он кричал и ругался, Генка подошёл к нему сзади (а Карло был маленьким и кругленьким мужчинкой), наклонился к нему, взял его покрасневшую лысину в круг своих больших и указательных пальцев и смачно поцеловал его в макушку, сказав при этом: «Ну, Карлуша, дорогой, успокойся!» И Карлуша действительно притих от такого необычного с ним обращения. Со временем семья Лютинских стала проводить всё больше и больше времени в Тбилиси, а не в Москве. Генку среди своих даже прозвали «мэром города Тбилиси». И кончилось всё тем, что Генка с Лилей совсем перебрались в Тбилиси, и студия «Союзмультфильм» потеряла двух замечательных кукольников.

У моего же папы с Генкой было своё, особое приключение. После того, как отец вышел на пенсию, и даже немного раньше, он довольно часто выезжал на киностудии союзных республик, где народ пытался создавать кукольные фильмы. Папа работал на этих картинах и по ходу дела обучал местных молодых художников-кукловодов. Так он успел поработать в Баку, Тбилиси, Минске, Киеве, Кишинёве и Душанбе. Вот как раз, когда он работал на таджикской киностудии, и произошла эта история.

Собственно говоря, фильм, который назывался, если я не ошибаюсь, «Фархад и Ширин» или как-то очень похоже, снимался не в Душанбе, а в Исфаре. Это город, населённый почти исключительно одними таджиками, живущими по своим собственным представлениям. Все мужчины имеют право носить прямо на поясе острые стальные ножи с изукрашенными ручками. Папа привёз оттуда такой нож, и я побаивалась даже брать его в руки — настоящее орудие убийства. А таджики в Исфаре носили их в качестве атрибута национального костюма. Ну, соответственно, и нормы поведения у них были средневековыми. И как-то раз мой папа вместе с Генкой Лютинским, который был приглашён делать кукол для этого фильма, сидели в какой-то забегаловке, и Генка Лютинский сумел повздорить с одним из аборигенов по какому-то там поводу. Может быть, дело бы кончилось мирно, но Генка распустил язык и послал таджика матом. А эта публика воспринимает нашу ругань буквально, поэтому таджик очень обиделся за свою маму и полез на Генку с этим самым ножом. Разбушевавшийся Генка схватил врага за руку и сломал её, ударив о своё колено. Тут поднялся всеобщий хай, прибежала милиция, схватила Генку, запихнула в милицейскую машину и увезла в неизвестном направлении. Папа остался сидеть с открытым ртом и слышал, как пострадавший и его приятели обещали поймать Лютинского и переделать его на шашлык. Папа просто не знал, что делать. Был уже вечер, и он отправился на квартиру, которую они снимали вместе с Лютинским. Шли минуты, проходили часы, а Генка всё не возвращался. Папа был в ужасе: что он скажет Лиле, когда приедет в Москву? Ведь она просила его приглядеть за её непутёвым муженьком. Папа представлял себе картину, как он сообщает Лиле о том, что Генку зарезали на улице, а труп бросили в арык, и чувствовал, что седеет. Было уже около часу ночи, и папа был на краю отчаяния, когда вдруг он внизу услышал Генкин голос. Тот поднимался по лестнице и отчаянно матерился. Он ввалился в комнату, и папа накинулся на него с кулаками, плача и приговаривая: «Сволочь! Сволочь!»

Когда он немного успокоился, Генка рассказал, что милиционеры отвезли его в отделение и заперли там ради его же безопасности. Дождавшись позднего часа, они подвезли его к дому и отпустили, дав наказ быть в следующий раз осторожнее. Разумеется, с тех пор и отец, и Генка обходили стороной ту улицу, где находилась эта забегаловка. А папа вздохнул спокойно только в момент Генкиного отлёта в Москву.

***

Прошло время, я стала уже взрослой барышней, но продолжала время от времени забегать к папе на работу. Как-то раз я пришла на студию в разгаре жаркого лета. Там ко мне подкатились сразу два симпатичных молодых человека, оба — папины приятели. Первый был уже вышеупомянутый Павлик Петров, а другой — Коля Соловцов, его сладкий друг, как говаривал мой отец. Коля недавно пришёл на студию и работал там ассистентом оператора. Павлику в то время было тридцать с небольшим, а Коля был почти моим ровесником, годом или двумя старше. Оба молодые, красивые, любезные, и, разумеется, мне было очень приятно их внимание. Их любезность простёрлась до таких пределов, что они захотели угостить меня квасом. Бочка с квасом стояла на углу Арбата и Спасопесковского переулка. Маленькая кружка тогда стоила, если не ошибаюсь, три копейки, а стакан — одну копейку. Мы подошли к бочке, мои кавалеры начали рыскать по карманам и… не нашли ни полушки! Так я и осталась без квасу.

Я помню, как на студии появился Юра Трофимов — «отличный художник и хороший выпивоха». Папа всё восхищался Юркиными талантами, красотой и добротой. Я долго слушала его рассказы и наконец увидела его воочию. И в самом деле, Юра был тогда просто Иваном-царевичем. Глаза у него были синие, кудри светло-рыжие, фигура ладная, бороды и усов он тогда не носил, а носил он красную рубаху. Ещё у него был на редкость приятный голос, глубокий мягкий баритон, от которого у меня по телу начинали бегать мурашки, особенно, когда он произносил своё любимое обращение к дамам: «Сударыня!»

Юра не очень долго проработал на студии и вскоре перешёл на телевидение в объединение «Экран». Поскольку и мой папа после выхода на пенсию стал подрабатывать на «Экране», я иногда приходила на телецентр и видела Юру там. Когда он шёл по бесконечным коридорам нашего телецентра, то справа и слева от него шли минимум по три девушки, и Юрка своими длинными руками гладил им плечики, спинки и прочие чувствительные места, а девушки хихикали и жались поближе к нему. Павлик рассказывал, что Юра вплоть до мая месяца носит дублёнку, а когда его спрашивают, почему он её не снимает, отвечает: «Девушкам удобно». Отец же рассказывал, что Юра пишет замечательные картины и продаёт их, но пока он пишет картину, рядом с ним обязательно должна сидеть девушка, а то и две — для вдохновения.

Юра очень любил приходить к нам в Сокольники, как, впрочем, и все остальные. Его пленяла наша деревенская атмосфера посреди московских асфальтовых джунглей. Как-то раз он и Павлик остались у нас ночевать в соседней комнате, в которой никто не жил. А поутру он с удовольствием сообщил о том, что «Паша угостил меня вашим распашным сортиром». Потом он вылез на крышу перед нашим окном и на листке шариковой ручкой написал пейзаж, расстилавшийся под ним: кудрявые кроны деревьев, крыши одноэтажных деревянных домиков и тот самый, «распашной». Листок долго хранился у меня, но потом, к сожалению, затерялся.

Кстати, за частые нарушения дисциплины Юра часто получал нагоняи от начальства. Юра переносил все эти выговоры стоически и только приговаривал:

Как получишь п-лей,
Жить станет веселей.

Однажды он пришёл к нам в гости после такого очередного выговора, во время которого он сидел, скромно опустив свои прекрасные синие глазки и чиркая пёрышком по листку бумаги. К концу проработки у него был готов прелестный сюрреалистический этюд, который он щедро подарил мне. Этюд долго висел у меня на стене, пока его не испортила ржавая вода, протекавшая с дырявой крыши. Помимо него, Юра подарил папе свой замечательный этюд к кинофильму «Чёрная курица», где он был и художником, и режиссёром. А лично мне он подарил на день рождения одну из своих сюрреалистических картин. Обе вещи доселе украшают мои апартаменты.

***

Конечно, я хорошо помню и Юру Норштейна. И опять же, сначала мне про него долго рассказывал мой отец, а потом я уже познакомилась с ним лично. Вот что рассказывал про него отец:

— Знаешь, Танька, пришёл к нам на студию ужасно симпатичный парень — весь рыжий такой, и белые зубы наружу. Он после окончания курсов мультипликаторов к нам поступил. Ну. надо же дать ему какую-нибудь сцену снять. Вот Володя Дегтярёв и поручил ему снять сцену, когда щенок с лягушонком встречается, и лягушонок хохочет. И этот лягушонок у него так заразительно хохочет — как сам Юрка. И мы сразу поняли: свой человек!

Юрин талант проявился ярко и сразу, и папа всегда говорил о том, какой Юра замечательный и как жаль, что жиды его зажимают и не дают развернуться во всю мощь. Я удивлялась:
— Но ведь Юра сам еврей, кто ж его не пускает?
— Вот свои жиды и не пускают.

А ещё папа много раз рассказывал и пересказывал историю о том, как они подарили Юре на день рождения лук и колчан со стрелами, чтобы он пронзил стрелой любви сердце Франчески Ярбусовой. По-моему, папа всерьёз считал, что этот подарок Юре очень помог. Во всяком случае, их брачный и творческий союз длится всю жизнь и приносит прекрасные плоды.

***

И в заключение, мне хочется припомнить ещё два приятных эпизода. Первый относится к 1960 году, когда я ещё училась в седьмом классе. Я предложила своим одноклассникам посетить кукольную студию «Союзмультфильма» и посмотреть, как рождаются на свет знаменитые «мультики». Договорилась я о нашем визите с папой, и в один прекрасный день весь класс под моим предводительством отправился на студию. Когда мы пришли туда, я поинтересовалась, где находится Лев Львович Жданов, и небезызвестный уже вам Булыга ответил, что папа находится во втором павильоне. Мы всей гурьбой пошли по коридору, и вдруг из дверей павильона выскочил, как кукушка в часах, мой дорогой папа, громко прокуковал: «Старикашка, в затэмэ!» — и тут же исчез. Я единственная из всех знала, что означает это таинственное заклинание. Если перевести его на обычный русский язык, то оно звучало бы так: «Уважаемый Николай Александрович Гринберг, пожалуйте в павильон переводить сцену в затемнение!» Мне удалось выловить папу в павильоне, и он провёл туда всех моих одноклассников и показал им, как снимаются сцены кукольного мультфильма. Ребята посмотрели, как рисуют художники эскизы к будущему фильму, как готовят декорации бутафоры, как мастера делают кукол, как мастерицы их обшивают. Ну, и конечно, все посмотрели выставку кукол, уже снятых в фильмах. Благодаря этому походу, мой рейтинг в классе сразу поднялся, что мне было чрезвычайно приятно.

Второе же воспоминание связано с походом в гости в семью Саши Давыдова, сына Романа Давыдова, давнего папиного приятеля, режиссёра и художника с рисованного «Мультфильма», и Гали Золотовской, Сашиной жены, непосредственной папиной сотрудницы, талантливой художницы и отличного кукловода. Они пригласили нас с папой к себе в гости, и мы с удовольствием к ним отправились. Саша и Галя жили в небольшой комнате с очень толстыми стенами, со сводчатым потолком и полукруглым окном с очень широким подоконником. Может быть, это было бывшее здание старинных палат или даже церкви? На подоконнике расположилась великолепная белая пуделиха, которую звали Леди. Пуделиха была очень крупной, королевской, и чрезвычайно благовоспитанной. А ещё у них была прелестная двухлетняя дочка Лиза, весёлая озорница. Саша заводил старинную музыкальную шкатулку, Галя сажала Лизку на шкатулку, и мы с удовольствием слушали наивную нежную мелодию, раздавшуюся из-под пухлой Лизкиной попки. Мы провели чудесный вечер, который я с удовольствием вспоминаю всю жизнь. А под конец Саша ещё сделал мне комплимент, необыкновенно польстивший моему тщеславию. Сказал же он приблизительно следующее:
— Что ты, Лев Львович, всё говорил про свою дочь «моя толстуха, моя толстуха». Никакая она не толстуха. Если бы я увидел её раньше, я бы сам на ней женился.

Разумеется, я скромно опустила глазки и постаралась покраснеть. Мне даже стало немного неудобно перед Галей, хотя я понимала, что Саша шутит. Но всё равно мне было очень приятно.

***

Конечно, я могла бы ещё много рассказать о папиных друзьях-приятелях с «Союзмультфильма», однако мне кажется, что главное я уже рассказала, и мне не хочется повторяться. Думаю, те, кто будет читать эти строки, проведут несколько весёлых минут, и у них останется светлая память о людях, которые в их детстве подарили им столько радости. Могу ещё добавить, что в 1995 году Храм Преображения Господня на Песках, в котором помещался кукольный «Союзмультфильм, был передан Православной Церкви, освящён и затем отремонтирован. И у меня есть редкая возможность молиться за душу моего отца и души всех тех, кто работал там вместе с ним, на том самом месте и в тех самых стенах, где они трудились. Конечно, теперь это великолепный храм, но перед глазами у меня по-прежнему стоят белёные стены, павильоны с макетами и осветительными приборами и большая стеклянная витрина с отработавшими куклами. Я вспоминаю папу, его друзей-приятелей и своё детство — студию «Союзмультфильм».

[Просмотр из PicLens]

© Жданова Татьяна Львовна