СОЮЗМУЛЬТФИЛЬМ — ДЕТСТВО МОЁ

На студии я также увидела и Романа Александровича Качанова, того самого, что снял «Варежку» и «Чебурашку». Он был высоким интересным мужчиной с копной волнистых волос. С его дочкой Лорой мы были до смешного похожи. Мы обе были темноволосыми, у нас были похожие косички, одинаковые завитки на висках и локончики на концах косичек, одинаково тёмные и яркие глаза, густые ресницы и брови. Мы обе были достаточно плотными девочками, только Лора была крупнее меня. А отличались мы друг от друга точно так же, как разнились между собою наши отцы. Роман Александрович был высоким, широким и представительным, а мой папуля — невысоким и хорошеньким. Конечно, Лорка была выше и шире меня, кроме того, она была на год-другой старше, тем не менее, нас на студии иногда путали. Однажды она пришла на студия к своему отцу, когда мой отец находился в отгуле. Завидев её, вахтёр сказал: «Ты зря пришла, девочка. Твоего папы сегодня не будет». «Как не будет? — удивилась Лора. — Вот мой папа», — и она указала на своего отца.

Поскольку Лорка была крупнее меня, мне порой доставались вещички с её плеча, которые я с удовольствием донашивала. Однажды мы с отцом побывали у Качановых в гостях. Роман Александрович с женой и дочкой жил где-то в Измайлово, в отдельном одноэтажном деревянном домике, где у них, кажется, была всего одна комната. Когда я увидела его жену, я поняла, почему мы с Лоркой так похожи. Её мама была тоже темноволосой и темноглазой, но небольшого росточка, кругленькой и румяной — словом, тип «карманной женщины». Рядом с большим и широким супругом она выглядела немножко странно. Честно говоря, ей больше бы подошёл мой папуля. И действительно, через некоторое время уважаемый Роман Александрович нашёл себе, что называется, «молодуху», которая быстренько родила ему сына, а прежнюю жену он оставил. Мне как-то обидно было это слышать, словно это меня обидели. Мне думалось: «Вот его жена маленькая, а он ушёл к здоровой дуре». Ну, а в тот день, когда мы приехали к ним в гости, получилась накладка. Лору пригласила к себе на день рождения её подружка. Но ведь взрослые-то рассчитывали, что мы будем весь день играть с ней вдвоём. Тогда было решено, что я пойду в гости к этой девочке вместе с Лорой. Девочка, подружка Лоры, оказалась необыкновенно хорошенькой. Она была двоюродной сестричкой самой Людмилы Касаткиной — нашей знаменитой актрисы, фотография которой висела у неё в комнате на стене. Сразу было видно, что они родственницы. Мне не очень интересно было с чужими девочками, но всё же я была рада, что увидела почти знаменитость. Могу ещё добавить, что настоящее имя Качанова было Рувим Абелевич, и хотя он был непрочь порой выпить, настоящим выпивохой не был.

Зато на студии был один знаменитый еврей Соломон Босензон, который очень любил выпить. Соломон был мастером на все руки: он был заливщиком фонов, делал декорации, чинил дамские туфли, перетягивал или мастерил новые матрацы. Мужики на студии ласково называли его «Бося», несмотря на то, что по возрасту он годился большинству из них, по крайней мере, в дяди. Соломон был невысокого росточка, почти лысый, он носил двояковыпуклые очки и синий халат, из карманов которого торчали карандаши, линейки и ручки разных инструментов. Иногда ребята позволяли себе слегка пошутить над подвыпившим Соломоном. Это именно ему ребята закрасили очки чёрной краской, когда он, крепко приняв на грудь, заснул за своим рабочим столом. Потом кто-то из них подполз под стол и винтами привинтил к полу ранты его ботинок. Потратив на это полезное дело уйму стараний и часть рабочего времени, они дружно гаркнули: «Босензон, к начальству!» Соломон очнулся, открыл глаза, но перед ним была сплошная чернота. Он попытался встать, но привинченные к полу ботинки не давали ему сдвинуться с места. Естественно, и народные умельцы, и прочие праздные зеваки просто за животы хватались, глядя на перепуганного Соломона, который даже протрезвел со страху. Ведь не ленились же заниматься чёрт-те чем, бездельники!

Почему я всё время говорю о мультфильмовцах: выпивоха, не выпивоха? Дело-то в том, что обо всех них я знала со слов своего отца, а для него, старого выпивохи, было очень важно, можно с данным мужиком выпить или нет. Собственно говоря, способность поддержать тёплую компанию являлась своеобразным мерилом, по которому судили, свой это человек или нет. Поэтому папины рассказы о новых художниках звучали всегда приблизительно так: «Пришёл к нам новый парень, славный такой, художник отличный, выпивоха, конечно…»

Именно так папа охарактеризовал и вновь поступившего к ним на работу Павлика Петрова, которого он называл «Пашкой». Я долго слышала об этом ценном приобретении, прежде чем увидела его. А может быть, я его и видела, но никак не могла выделить среди остальных папиных приятелей. Наверное, просто время ещё не пришло.

Любимого папиного режиссёра Владимира Дмитриевича Дегтярёва я видела не раз и прекрасно его помнила. У него было хорошее, прямо-таки лепное русское лицо, широкая, статная, плечистая фигура. Владимир Дмитриевич потерял руку на войне, она была отрезана у него прямо до середины плеча. Меня поражало, как это он может рисовать одной рукой и делать всё остальное? Папа всегда с удовольствием работал у Владимира Дмитриевича, а тот старался взять папу к себе на фильм. Я помню, что они вместе сняли фильмы «Мы за солнышком идём», «Добрыня Никитич», «Краса Ненаглядная», «Чудесный колодец». А самый известный из их совместных фильмов — это «Кто сказал мяу?» В ней папа снимал, помимо других сцен, драку щенка с кошкой. Уж в драках-то папа знал толк. Художником обычно Владимир Дмитриевич брал себе Толика К.

У Владимира Дмитриевича была замечательная супруга, кажется, её звали Татьяна Михайловна. Она прожила с ним много лет и выносила все его художества, а это было не так-то просто. Например, папа рассказывал об одном эпизоде из их бурной жизни. Как-то раз Владимир Дмитриевич заявил, что жены не будет дома, поэтому он приглашает к себе всю тёплую компанию. Сколько их там было и кто именно — не важно. Важно то, что мужики крепко выпили и решили помыться в ванне. Отправились они в ванную комнату сразу вчетвером, среди них был папа и сам Владимир Дмитриевич. На кухне стояла газовая колонка, которая нагревала воду для ванной. И вот, когда они все разделись догола, на кухне раздался взрыв, от которого лопнуло и разлетелось на куски стекло в стене между ванной комнатой и кухней. Эти умники зажгли колонку, забыв включить воду, чего делать совсем не рекомендуется, но спьяну они об этом совсем забыли. «Надо посмотреть, что там такое», — заявил Владимир Дмитриевич, и все четыре новоявленных Адама во главе с хозяином дружно, строевым шагом вышли из ванной в коридор и прошествовали на кухню. Но в это же время в коридор выскочили две бабушки-старушки, соседки Владимира Дмитриевича. Увидев эту нагую гвардию, они могли только прошелестеть «О-о-о!» и в страхе прижаться к стене. Дружная четвёрка, нисколько не смутившись, прошла на кухню, где и держала военный совет, стоит ли возиться с этой скрёбаной колонкой. Порешив, что теперь «хрен помоешься», они вернулись к прерванной попойке. Как ни странно, но очень скоро появилась Татьяна Михайловна (может быть, старушки её вызвонили), и герои приключения поспешили убраться подобру-поздорову. А супруги остались выяснять отношения уже в который раз за свою долгую совместную жизнь. Конечно, Татьяна Михайловна любила своего Володю, иначе просто бы не выдержала его фокусов. Разумеется, Владимир Дмитриевич не всегда бывал таким. В принципе, он был хорошим крепким режиссёром, с очень точным зрительским посылом. Его фильмы хорошо воспринимались разной аудиторией, и его даже однажды отправили во Францию, кажется, на какой-то кинофестиваль или, может быть, на стажировку. Папа рассказывал, что там Владимир Дмитриевич встретился с Пикассо, который провёл его в незапирающийся сарай рядом со своим домом. В этом сарае лежало множество его картин, только без подписи. Без его подписи они ничего не стоили, поэтому их никто не крал. Пикассо взял одну из этих картин, подписал её и подарил Владимиру Дмитриевичу. А ещё я помню одну папину рубашку в чёрно-бело-серую клетку, которую Владимир Дмитриевич привёз из Франции и не то продал, не то подарил папе. На отце все вещи смотрелись прекрасно, и хотя рубашка была ему немного велика, никто этого не замечал, и папа долго носил её, а мне доводилось не раз стирать её. Владимир Дмитриевич всё мечтал о том, как он выйдет на пенсию и будет возиться на своём дачном участке, но этому не суждено было сбыться: после выхода на пенсию он очень быстро умер от инфаркта. Папа всегда очень тепло вспоминал о нём.

Одним из важных участников этого постоянного дивертисмента был Володька Сидоров — совсем молодой парнишка в то время. Когда он пришёл на студию, ему было лет восемнадцать, наверное. Он много лет пробегал в ассистентах оператора, и ему давно следовало бы самому стать оператором, но у него не было высшего образования. Семь лет подряд он поступал во ВГИК на операторский факультет, но всякий раз заваливался на сочинении. Он сажал столько ошибок и высказывал свои мысли на бумаге так неумело, что при всём желании его никак нельзя было пропустить. Папа даже советовал ему отправить на экзамен меня, к этому времени я уже подросла и писала хорошие и вполне грамотные сочинения. В конце концов, вгиковское начальство сжалилось над Володькой и закрыло глаза на его глупые сочинения. Раз ты такой настырный, Бог с тобой, учись. Когда Володя был ещё совсем молоденьким, он по-мальчишески любил пирожки, за что и получил своё прозвище «Вовка-пирожки»». А ещё говорили, что у него нос такой, каким пирожки нюхают. Володя стал хорошим оператором, но, к сожалению, стал таким же хорошим выпивохой, как и представители старшего поколения. Мало того, благодаря своей необыкновенной поворотливости, когда дело касалось спиртного, он, словно новоявленный Гермес, буквально летал по воздуху с кошёлкой, в которой звенели пустые бутылки, в винный магазин и моментально прилетал обратно, но уже с полными бутылками. Это вам не Паша Петров, которого только за смертью посылать!

Ещё одним членом этого тесного кружка был Володя Данилевич. Я помню его стройным молодым человеком с интеллигентным лицом и приятным голосом. Сначала он был таким же кукловодом, как и мой отец, а потом сам стал режиссёром. Он производил на меня очень приятное впечатление, и мне странно было слышать, что Володя крепко выпивает вместе со старой гвардией. Потом получилось так, что я его долго не видела, а когда увидала, пришла в ужас: они сидели вдвоём с Толькой К., и их невозможно было отличить друг от друга — просто две старые сизые морды. К этому времени я была уже вполне взрослой особой, и мне невыносимо жаль стало того милого и приятного Володю Данилевича, которого я помнила с детства.

Колоритной фигурой на студии был Олег Б-с, по прозвищу «Ваня». Кажется, он был обычным осветителем или электриком. Ну что можно сказать о нём? По мне, так он был отличным мужским экземпляром. Крупным, здоровым, простым и незатейливым. На мужественной физиономии — глубокий шрам. По-видимому, за эти самые отличительные качества представительницы женского пола его и ценили. Была там одна дамочка, которая жила неподалёку от студии, где-то на Арбате, чьей благосклонностью он неизменно пользовался. Когда мужикам не хватало денег на выпивку (а им часто не хватало), они начинали уговаривать Олега пойти к этой дамочке и честным трудом заработать на бутылку. Б-с отнекивался, говорил, что она ему надоела, но ребята наседали на него: «Надо, Ваня, надо. Видишь, общество просит?» И «Ваня» покорно вздыхал и отправлялся по поручению общества на заработок. Ребята алчно ожидали его возвращения. Минут через 30–40 он возвращался с деньгами «в детском потном кулачке». Его встречали приветственными криками, и уже через минуту Володька Сидоров нёсся с заветной кошёлкой в магазин.

Другим осветителем был Виктор Г., которого все называли просто Витькой. У него было много странностей. Во-первых, он косил. Во-вторых, он никогда не мылся и даже не переодевался. Он покупал себе какой-нибудь спортивный трикотажный костюм и носил его зимой и летом, не снимая. Говорили, что однажды ребята со студии бросили его в воду, но возможно, это сделали женщины — справиться с Витькой не составляла большого труда: ростом он был чуть повыше папы и отнюдь не Геркулес. Кажется, женщинам хотелось посмотреть, как он будет раздеваться. Но Витька не оправдал их ожиданий: он так и остался в своём мокром спортивном костюме, который высох прямо на нём. Витька вечно слонялся по студии, повторяя какое-нибудь полюбившееся ему словцо или присказку, которые он услышал от ребят, и всякий раз хохотал, как будто слышал это впервые. Он мог сорок раз за день пропеть что-нибудь вроде следующего шедевра:

«Куранову не спится,
Едят его клопы.
А он их не боится
И льёт на них воды»

И при этом ржал, как конь. Ребята прозвали Витьку «гладиатором», подразумевая, что он с женщинами не спит, а только их гладит. Конечно, какого-то винтика у него в голове не хватало, но в общем, он был добрым и совсем не вредным парнем. Помню, произошёл забавный случай с ним и Олегом Б-сом. Время от времени Витька забирал из детского сада сынишку какой-то женщины, скорее всего, своей пассии. Как-то раз он не смог пойти туда вовремя и попросил Олега сходить за малышом. Тот поворчал, но потом согласился. Через некоторое время он вернулся, ведя за руку маленького мальчика. Когда Витька увидел мальчонку, он завопил: «Ты кого привёл?» Олег, невозмутимый, как все прибалты, спокойно ответил: «Твоего мальчишку. Кого просил, того и привёл». «Это не мой мальчишка! Ты привёл чужого мальчика!» — заорал Г. В общем, пришлось ему в спешном порядке бежать в детский сад менять ребёнка, а там уже шёл кипеж по поводу пропажи мальчика, чья мать почти валялась в обмороке. А во всём был виноват окаянный мальчишка, которому очень понравился большой и симпатичный дядя, поэтому он доверчиво согласился пойти с ним домой. Б-с же был совсем не виноват, потому как он подошёл к первому попавшемуся мальчонке и спросил: «Ты Игорёк?» — «Да». — «Пойдём домой?» — «Пойдём». Ну, вот и пошли. Разумеется, все колотушки достались Витьке Г.

Вышеупомянутый Куранов, или «Кураныч», как его называли на студии, был знатным мастером по куклам и таким же знатным выпивохой. Папуля часто упоминал его в своих рассказах о студии, но мне почему-то больше всего запомнилось то обстоятельство, что Куранов получил квартиру в 25-этажном доме на Проспекте Мира, прозванном «избушкой на курьих ножках». Всякий раз, проезжая мимо этого дома, я думаю о том, что здесь жил Куранов, хотя мне следует скорее помнить о том, что здесь живёт мой племянник Алексей Львович Жданов.

Особую группу составляли два очень хороших художника, ставших затем режиссёрами — Николай Николаевич Серебряков и Вадим Курчевский, а также жена Серебрякова Алина Спешнева. Мне кажется — и раньше казалось — что талант Николая Николаевича был больше, чем требовалось для мультипликации. То есть, он был прежде всего художником, а в мультипликацию пришёл, потому что ему это было удобно. Николай Николаевич был высоким и статным мужчиной, прекрасным художником, и кроме этого, хорошо играл на гитаре и пел, чем весьма восхищал моего папу. Его жена Алина была тоже высокой, стильной, интересной женщиной. Но, если Николай Николаевич казался мне скорее широким, то Алина казалась какой-то текучей: её светлые волосы словно бы стекали ей на плечи, длинные руки стекали вдоль тела, высокие ноги стекали от бёдер к ступням, длинная юбка стекала по бёдрам и икрам к щиколоткам. Она подрабатывала на «Мультфильме» и в то же время была главным художником в театре Образцова. Впрочем, и Николай Николаевич, и Алина пришли на студию попозже — возможно, уже в шестидесятых годах. Их приятель Вадим Курчевский был похож на молодого Арамиса: темноглазый, темноволосый, кудрявый, с чёрными усиками на бледном красивом лице. Курчевского знала вся страна: под псевдонимом «Уголёк»: он вёл детские телевизионные передачи, посвящённые рисованию. Передачи были короткими, но очень популярными. Думаю, что очень многие люди, которым сейчас лет по пятьдесят, помнят «Уголька». Так вот, эта троица, хотя порой и смешивалась с другими компаниями, всё же существовала сама по себе. И выпивали они сами по себе. Однажды вахтёр Булыга даже накатал на них докладную, в которой говорилось, что Серебряков и Курчевский, «а также девица Алёна» нарушали трудовую дисциплину и распивали спиртные напитки в рабочее время. Вся студия вместе с начальством потешались над служебным рвением Булыги и его канцелярским слогом.

У Николая Николаевича и Алины долго не было детей. Наконец ей удалось доносить и родить сына. Но не бывает полного счастья на земле: когда этому мальчику было лет восемь, Алина упала с балкона на асфальт с высокого этажа и разбилась насмерть. Мне было её очень, очень жалко, потому что она была красивой и доброй женщиной, талантливой художницей. Она несколько раз доставала мне билеты в театр Образцова, но это было уже много позже, когда я уже работала в своём магазине. А в то время я знала только Вадима Курчевского, но папа мало рассказывал о нём.

Папа рассказывал об Олеге Масаинове, ещё одном замечательном кукольнике. У Масаинова был туберкулёз, и одно лёгкое у него было удалено. Мне очень страшно было об этом слышать: мне казалось, что такой человек никак не может жить. И увидев его воочию, я никак не могла поверить, что человек без целого лёгкого может ходить, нагибаться, разгибаться, говорить и, главное, смеяться. Как это он умудрялся делать своих чудесных кукол? Сначала я смотрела на него, как на живого покойника, но потом, увидев его, скажем, в десятый раз, я поняла, что он вовсе не собирается помирать. Да, он был худым и бледным, ходил, всегда наклонив корпус вперёд, но был вполне живым и трудоспособным. Насколько я помню, Масаинов не пил и не курил, но папа великодушно прощал ему эти серьёзные недостатки ради его немощей.

Конечно, для меня все папины друзья-приятели были очень взрослыми дядями, а я для них — маленькой девочкой, Лёвиной дочкой, но поскольку я часто слушала папины рассказы о своих коллегах по работе, они становились частью и моей жизни. Сама атмосфера студии притягивала меня к себе. Но я почему-то никогда не мечтала о том, что буду работать на студии. Почему? Почему моя мечта о письменном столе с раскрытой пишущей машинкой и полке с иностранными словарями была для меня такой притягательной? Я же не могла тогда сказать о себе, что у меня больше филологических способностей, чем художественных, я и сама не знала, чего там больше, чего меньше. Мне и позже никогда не хотелось там работать, хотя мне нравилась богемная студийная атмосфера. Мне даже не сразу пришло в голову удивиться тому, что папа сидит в кукловодах и не рвётся в режиссёры. Много позже, когда из его рассказов я поняла, что режиссёры получают гораздо больше, чем кукловоды — они получают постановочные, а кукловоды только небольшую премию — я стала спрашивать его, почему он не хочет стать режиссёром. «Ты, что, совсем с ума сошла? — отвечал папа. — Ты хочешь, чтобы я умер от инфаркта, как Ломидзе?» (Ломидзе действительно умер от инфаркта, едва сдав свой первый фильм). «Разве все режиссёры умирают от разрыва сердца?» «Все, — отчеканил папа, — а я вот не хочу». Так и не стал. А мне так хотелось побыть режиссёрской дочкой.

Но эти разговоры мы вели, когда мне было лет четырнадцать. В свои же девять-десять лет я смотрела на студийцев, что называется, папиными глазами и изо всех сил старалась разобраться в их характерах и взаимоотношениях, но всё это я делала всё равно с папиной подачи.

***

© Жданова Татьяна Львовна
В рубрике: Мемуары. Постоянная ссылка.

Обсуждения:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *