СОЮЗМУЛЬТФИЛЬМ — ДЕТСТВО МОЁ

Папа часто рассказывал мне о своей работе, называл мне имена своих приятелей — режиссёров, художников и кукловодов. В 1956 году он перешёл с рисованного «Мультфильма» на кукольный. Это было совсем новое дело, никто даже толком не знал, как надо снимать кукольные мультфильмы, и папа был одним из первых художников-кукловодов в нашей стране. Он всегда беседовал со мной, как со взрослой, и рассказывал о том, что сказал режиссёр Ломидзе, да как ему надоел режиссёр Каранович, почему ему лучше всего работается с режиссёром Володей Дегтярёвым, почему молоденького ассистента оператора Вовку Сидорова прозвали «Пирожки», как прямо у камеры засыпает после халтурных ночей оператор Иосиф Голомб. Папа живо и в лицах передавал их реплики, разговоры и шутки, и эти люди постепенно становились мне очень знакомыми, тем более, что очень скоро я их всех увидела воочию. Вся эта чудная шатия-братия запомнилась мне гораздо лучше, чем художники с рисованного «Мультфильма», потому что я стала взрослее и потом ещё долгие годы имела возможность общаться с ними.

Сначала кукольный Мультфильм располагался где-то в Измайлово, не то в подвале, не то в физкультурном зале какой-то школы. Ехать туда надо было сначала на метро, а потом ещё долго-долго на одиннадцатом трамвае. Условия для съёмок там были не самые лучшие, хотя помещение было достаточно обширным, с высокими потолками. Первые фильмы «Юля-капризуля», «На даче» снимали при помощи тростевых кукол, как в кукольном театре. Очень смутно помню занавешенный со всех сторон четырёхугольник, внутри которого сидели кукловоды и управляли своими персонажами. Обстановка царила нервозная, по-видимому, оттого, что работа требовала высокой синхронности действий. Сама съёмка времени много не отнимала, гораздо больше времени, как всегда, уходило на подготовку: установку света и декораций. Помню, как один молодой и самоуверенный осветитель, довольно интересный малый, ходил из угла в угол, курил и насвистывал модный в то время мотив «Бессаме, бессаме мучо», одновременно прищёлкивая пальцами. Мне это казалось верхом элегантности. Возил туда-сюда по каким-то рельсам свою камеру оператор Николай Александрович Гринберг, иначе «Старик» или просто «Старикашка», как называл его отец. Оба они по возрасту были старше всех остальных кукольников. Отца же на студии все мужики называли «Папа». Обычно, завидев его, они широко раскидывали руки, потом крепко обнимали его и, прижав к себе, отрывали его от земли, приговаривая: «Папа!» Там же я впервые увидела любимого папиного режиссёра Владимира Дмитриевича Дегтярёва — высокого, статного, с хорошим русским лицом, но без одной руки (вторую он потерял на фронте). Там же я увидела Володю Данилевича, такого же кукловода, каким был папа, совсем ещё молодого и очень привлекательного. Я увидела там интеллигентного, мягкого и обаятельного оператора Михаила Каменецкого и совсем-совсем молоденького ассистента оператора Вовку Сидорова с его мягким вздёрнутым носом, большого любителя вертеть и крутить всякие винтики, гаечки, включатели до тех пор, пока какой-нибудь софит не съедет ему со стуком прямо на голову. Там же в каком-то закутке сидел некий Зак или даже Закс — вылитый портрет Карла Маркса, а чем он занимался, уж не помню. Смутно помню папиного режиссёра Ломидзе, зато почему-то запомнился совершенно непонятный молодой человек по имени Рудик — высокий, кругломордый, со словно бы напудренной физиономией (возможно, он и впрямь её пудрил).

В подвале было сыровато, темновато и не слишком уютно. Тем не менее, я несколько раз ездила туда вместе с отцом, и мне было интересно и любопытно, что там происходит. Вообще, по-видимому, у меня в то время произошёл какой-то возрастной перелом: ведь именно с этого возраста я стала воспринимать, например, папину работу, его друзей, их взаимоотношения уже осмысленно, а не мифически, как это было в раннем детстве. До сих пор я воспринимала рассказы отца о своих друзьях, как рассказы о Добрыне Никитиче или Персее. Теперь же я видела, конечно же, очень взрослых дядей, но пыталась составить о них и собственное мнение, хотя оно, естественно, во многом ещё зависело от суждений отца.

Мне было интересно слушать, как папа рассказывает о своих друзьях-приятелях, об их семейных обстоятельствах невзгодах. Например, любимый папин оператор Иосиф Голомб (или просто «Голомбик») — маленький, ладненький, аккуратненький, подвижный, как белка, всегда аккуратно одетый — вечно не ладил со своей сварливой женой. По словам моего отца, та просто третировала мужа. Голомб, видимо, любил жену, а ещё больше своего сынишку — лопоухого мальчонку, ужасно похожего на Гурвинека. Между прочим, Иосиф Эммануилович Голомб был фронтовым оператором, одним из очень немногих наших операторов, запечатлевавших фронтовые события. Уже много позже, когда в День Победы по телевидению показали список фронтовых операторов, я увидела там его имя. Так вот, рассказывая о семейных неурядицах своего приятеля, папа всегда со злостью говорил одно и то же: «Будь я на месте Иосифа, я бы ей так дал по морде!» И впрямь бы дал. Вообще стоило посмотреть на них с папой, когда они стояли рядом у макета, обсуждая сцену, которую предстояло снять: оба маленькие, худенькие, они были похожи не на взрослых мужчин, а на двух мальчишек-подростков, особенно сзади.

А чего стоили незабываемые истории о Толике К., пожалуй, самом близком папином приятеле! Талантливый и удачливый художник, красавчик, выпивоха и заика, жмот с трезвых глаз и мот с пьяных, Толик вечно попадал в какие-то немыслимые истории и бегал к отцу делиться своими проблемами или просить совета и помощи. То он умудрялся притащить в свою ухоженную квартиру уличную девку, которая попыталась его обокрасть, то он подхватывал лобковую вошь, то принимал выскочившую у него на причинном месте лихорадку за сифилис, то, как назло, оставался с глазу на глаз с поэтом Сергеем Михалковым, таким же тяжёлым заикой, каким он сам. У Толика была жена, которая выгнала его за пьянку и жадность, и две дочки-близнецы, отличить которых друг от друга постороннему человеку было совершенно невозможно, поэтому учительница в школе велела им носить ленты в волосах разных цветов. Помимо студии Толик подрабатывал в различных журналах, где ему неплохо платили. Получив аванс или гонорар, Толик тут же отправлялся в ресторан, где прокучивал все деньги, а наутро хватался за голову, вспоминая свою расточительность.

Нельзя, конечно, не вспомнить и самого БВ — Бориса Владимировича, тогдашнего руководителя кукольного мультфильма. Невысокий, полноватый, лет сорока, наверное, он производил впечатление довольно любезного человека. Не помню, чтобы отец особенно на него жаловался или плохо о нём отзывался. Но после переезда кукольной студии в Спасопесковский переулок, он недолго пробыл директором, и его сменил Иосиф Яковлевич Боярский, который и руководил студией почти до самой перестройки.

В общем, как раз в то время и сложилась тёплая компания, которая полностью потом перекочевала в Спасопесковский переулок, в знаменитый храм Преображения Господня на Песках, в двух шагах от Старого Арбата. Вот это было благословенное место! Самый расцвет кукольного «Мультфильма» пришёлся на те годы, когда он располагался в этой церкви, запечатлённой на известнейшей картине Василия Поленова «Московский дворик».

Мне очень нравилась дорога в эту церковь. Я всегда шла к ней только от Арбатской площади и никогда не ходила от Смоленской. Обычно мы с папой шли по правой стороне Старого Арбата и сначала проходили мимо книжного магазина «Искусство», в витринах которого были выставлены красивые книги и эстампы. Потом мы проходили мимо магазина, где продавали ткани для гардин, потом мимо антикварного комиссионного магазина, где в витрине были выставлены красивые фарфоровые фигурки и старинные часы. Дальше был замечательный табачный магазин, сплошь украшенный «хохломой»: и прилавки, и столики, и полочки — всё было «хохломское». Он был такой нарядный, этот магазинчик, и там всегда так вкусно пахло — «Золотым руном», наверное. Мы с папой часто заходили в этот магазин и в антикварный тоже, и ещё в один комиссионный антикварный магазин, расположенный на противоположной стороне Арбата. Ничего мы в антикварных магазинах не покупали, потому что нам всё это было совсем не по карману, а только глазели на статуэтки, статуи, картины, часы и безделушки. В табачном же магазинчике папа покупал «Краснопресненские», свои любимые сигареты, и спички. Пока он их покупал, я стояла и вдыхала в себя приятный летучий запах. Ещё по пути нам встречались лотки букинистов у дверей двух букинистических магазинов, и там мы иногда покупали книги.

Вообще я плохо запоминаю дорогу, но всё же я помнила, что сначала надо пройти мимо Театра Вахтангова, а уж потом смотреть в оба, чтобы увидеть вертикальную вывеску «Консервы» на угловом доме: вот тут-то и надо было сворачивать в переулок. Церковь находится в двух шагах от поворота. В её ограде была небольшая глухая дверь. Надо было просто её толкнуть и войти в садик, окружавший церковь со всех сторон. Тут же, у входа стояла маленькая будка, в которой жила собака по кличке Муха. Я её боялась, хотя она была совсем небольшой дворняжкой, но я всю жизнь почему-то боюсь собак. Конечно, с папой не было так страшно, но его сразу же окружали ребята, которые до нашего прихода резались в пинг-понг. Потом мы входили в холл (бывший боковой придел церкви). Там у стола сидел вахтёр по прозвищу Булыга, и на столе стоял телефон. А потом шёл довольно длинный коридор с дверями, которые вели слева в съёмочные павильоны, а справа — в комнаты, где сидели художники, кукольные мастера и начальство.

Для меня на студии всё было интересно, но интереснее всего была большая стеклянная витрина, тянувшаяся вдоль коридора. В этой витрине были выставлены куклы, уже отснятые в фильмах. Витрины запирались на ключ, но несмотря на это, экспонаты оттуда время от времени исчезали. Чьи-то ловкие руки быстро приделывали им ноги: куклы были уникальными и стоили очень недёшево. Тем не менее, в витрине с каждым годом становилось всё теснее.

Папа постоянно рассказывал мне о своей работе и своих друзьях-приятелях со студии. Теперь я могла их всех видеть и даже разговаривать с ними. Один человек интересовал меня больше всех. Папа часто упоминал Борю Мееровича, причём с большим уважением. Папа рассказывал, что Борис Моисеевич (так уж я его потом называла) в детстве жил с родителями в Англии и прекрасно знал английский язык. У меня же было какое-то особое отношение к тем, кто знал иностранный язык. Перед моим мысленным взором всегда стоял брат Лёва со своими иностранными словарями и пишущей машинкой, и видимо, где-то в глубине моей души уже зрело неосознанное желание стать переводчиком и знать много языков. Когда я перешла в четвёртый класс, моя подружка Галя стала учиться в пятом и начала учить английский язык. Она часто рассказывала о своей преподавательнице Нине Дмитриевне Грин и произносила английские слова, которые выучила в школе. Кстати, Нина Дмитриевна особенно добивалась от учеников хорошего произношения. Я повторяла эти слова за Галей (с хорошим произношением) и легко запоминала их. Мне хотелось как можно скорее тоже начать изучать английский, и Борис Моисеевич ужасно интересовал меня.

Надо сказать, что Борис Моисеевич выпадал из привычного круга папиных друзей. Он сильно отличался от них тем, что не был выпивохой и никогда не принимал участия в их компашках, хотя тоже был фронтовиком. В своё время Борис Моисеевич, Ким Мустафин и папа ухаживали за одной красивой девушкой, сестрой одной из сотрудниц «Мультфильма». Папа был для Ольги староват, Ким — слишком молод, и она выбрала Бориса Моисеевича.

Я видела Бориса Моисеевича несколько раз на студии: высокий, даже длинный, с шапкой мелко вьющихся тёмных волос. Лицо у него было очень красивое, с тонкими чертами, тёмными миндалевидными глазами, с тонкими чёрными усиками, которые ему очень шли. На работе Борис Моисеевич носил тёмно-синий комбинезон, и во всей его красе мне удалось увидеть намного позже. Я с молчаливым восхищением взирала на него в течение двух лет, прежде чем он заговорил со мной. К тому времени мне было лет 11, и я начала изучать английский. Я стояла в коридоре студии перед своей любимой витриной, и вдруг за моей спиной раздался приятный мужской голос: «Do you speak English?» Я обернулась и чуть в обморок не упала: прямо передо мной стоял невыносимо прекрасный Борис Моисеевич и говорил со мной на чистом английском языке. Во мне всё затрепетало, сердце заколотилось, но я сумела преодолеть своё волнение и довольно чётко отрапортовала: «Yes, I do». Тогда Борис Моисеевич задал мне следующий вопрос: «Where do you study English?» Я напрягла свой могучий интеллект и выдала: «I study English in school». «At school», — поправил меня Борис Моисеевич и, видимо, тут же понял, что я проявила все свои знания в английском и на большее уж не способна. Он улыбнулся мне и пошёл по своим делам. Я же осталась стоять как громом поражённая. Такой взрослый и красивый дядя заговорил со мной по-английски! И я даже сумела ответить, хоть и с ошибкой. Для меня это событие было равным по силе впечатления, как от извержения вулкана, например. А потом ещё Борис Моисеевич похвалил меня папе — это был полный восторг! В то время Борис Моисеевич работал таким же кукловодом, как и мой папа, и одновременно учился в Институте иностранных языков на вечернем отделении. Ему просто нужен был документ о высшем образовании. Вскоре он перешёл на работу в ТАСС (Телеграфное Агентство Советского Союза), и мы потеряли его из виду. Встретиться вновь нам довелось лишь через пятнадцать лет, когда я уже работала в букинистическом магазине иностранной книги на улице Качалова (ныне М. Никитская). Мы возобновили наше знакомство и стали большими друзьями. Борис Моисеевич часто помогал мне в жизни.

***

© Жданова Татьяна Львовна
В рубрике: Мемуары. Постоянная ссылка.

Обсуждения:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *