СОЮЗМУЛЬТФИЛЬМ — ДЕТСТВО МОЁ

Воспоминания Ждановой Татьяны Львовны о детстве,
проведённом на студии СОЮЗМУЛЬТФИЛЬМ.

Мне думается, что я имею право так назвать свои воспоминания о знаменитой студии «Союзмультфильм», которой в этом году исполняется семьдесят пять лет, и, стало быть, она всего на одиннадцать лет старше меня. Дело в том, что мой отец Лев Львович Жданов проработал на этой студии с 1938 по 1970 год, и все мои детские и отроческие годы прошли там. Там я бывала на всех детских праздниках, туда ездила вместе с бабушкой «получать алименты», туда приходила вместе с отцом «в гости», а потом забегала к папе на работу по делу или просто так. И мне захотелось поделиться своими воспоминаниями об этом чудесном месте, где снимались фильмы, которые смотрела и продолжает смотреть вся наша страна. Конечно, многие оценки людей и событий были в своё время подсказаны мне моим отцом, и во многих случаях я, что называется, пою с его голоса, тем не менее у меня остались и свои детские впечатления, очень яркие, очень глубокие. Может быть то, о чём расскажу я, уже не расскажет никто. Но тот, кто будет читать эти записки, пусть помнит о том, что они представляют смесь моих собственных воспоминаний и рассказов моего отца, поэтому они могут быть не совсем точными и, конечно же, очень субъективными. И я заранее прошу прощения за это у моих читателей.

В некоторых случаях фамилии действующих лиц могут быть изменены или заменены инициалами.

***

Как я уже упомянула, мой отец поступил на работу на студию «Союзмультфильм» в 1938 году. К этому времени он жил в Москве уже десять лет и успел окончить художественные курсы, послужить в кадровой армии, поступить в Московский полиграфический институт и бросить его, устроиться на работу в горком комсомола в качестве художника-оформителя, а также он время от времени подхалтуривал в модных журналах, где очень неплохо платили. Однако ему хотелось заниматься чем-то другим, и однажды он узнал, что идёт набор на курсы художников-мультипликаторов, и решил, что это занятие как раз для него. Ему было уже двадцать девять лет.

После окончания курсов он был зачислен на студию и проработал там тридцать два года с перерывами на участие в польской и финской кампаниях в 1939 и в 1940 году, а также на участие в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.

Отец всегда с удовольствием рассказывал о весёлых проделках молодых художников-мультипликаторов на довоенной студии. Народ всё был молодой, жизнерадостный, остроумный и талантливый. К сожалению, скоро всей этой идиллии пришёл конец. Грянула война, и многие ребята со студии отправились защищать отечество от гитлеровского нашествия. В том числе и мой отец.

Папа много рассказывал мне о войне. В октябре 1941 года часть, в которой он служил, была окружена под Смоленском, он был ранен разрывной пулей в правую руку, попал в плен, подыхал от голода. В лагере, называвшемся Смоленск-Жарковский, он познакомился с одним бойцом, тоже раненым, родная деревня которого находилась в восьмидесяти километрах от лагеря. Декабрьской ночью, когда рана отца немного поджила, они вдвоём бежали из лагеря и несколько дней и ночей добирались до этой деревни, которая называлась Зарубы. Там отца приютила замечательная русская женщина, у которой уже прятался один наш майор, также попавший в окружение, и женщина-врач из медсанбата. Она всех их выдавала за своих племянников и кормила их наравне со своими детьми — тем, что Бог послал. Вот в её семье отец и дождался прихода наших войск. Среди её детей был четырнадцатилетний мальчик Саша, которого мой отец учил рисовать, потому что у парнишки были художественные способности. Впоследствии Саша стал художником, членом Союза художников РСФСР.

После прихода наших, проверок и переформирования отец попал в сапёрный батальон. Поскольку с его ранением он считался ограниченно годным, его определили работать телефонистом, «на куфик», как он говорил. День Победы папа встретил в Румынии и в августе 1945 года вернулся в Москву, на студию «Союзмультфильм».

Перед уходом на фронт отец сдал в домоуправление две свои ценности — пружинный матрац и велосипед, который в расписке, выданной домоуправлением, величалсяпочему-то «велосипедной рамой». Вернувшись с фронта, папа получил свои ценности в целости и сохранности, в чём и дал расписку, которая теперь хранится у меня.

***

Как бы там ни было, счастливый обладатель пружинного матраца и велосипедной рамы обосновался на прежнем месте и снова пришёл на работу на родной «Союзмультфильм», куда продолжали возвращаться и другие бывшие фронтовики. В те времена там работали Лев Атаманов, Григорий Козлов, Роман Давыдов, Лев Попов, Дмитрий Белов, Борис Бутаков, Евгений Мигунов — это я перечисляю папиных приятелей. Многие из художников были ранены на войне, как и мой отец. Кто-то носил повязку на глазу, кто-то ходил, опираясь на палку. Папа на раненной кисти правой руки носил мягкую чёрную повязку, которая проходила между большим и указательным пальцем и защищала нежно-розовую, очень тонкую кожу. Мне же, маленькой девочке, казалось, что на «Союзмультфильме» все дяденьки такие.

Несмотря на все пережитые ужасы, художники оставались прежними весёлыми мужиками, они по-прежнему хохмили и подшучивали друг над другом, хотя многие из них стали пить. Совсем спился Дмитрий Белов, пришедший с фронта эдаким щёголем, в конфедератке, потому что служил в польской армии. Он допился до того, что слонялся по подворотням, выпрашивая на выпивку. Крепким выпивохой был и Григорий Козлов (его маленький этюд с лошадкой и повозкой до сих пор висит у меня дома на стене). После ранения и плена стал выпивать и мой отец. Как он рассказывал, до войны он почти не пил — ему не хотелось. «Во мне и так было столько энергии, что вино мне было не нужно, — говорил он. — А вот после того как из меня вытекло столько крови, я стал другим: мне хотелось водки и чесноку». Кроме этого, я думаю, бывшие фронтовики просто заливали своё горе, притупляли удары жизни по своим истерзанным нервам. У меня с детства осталось ощущение, что все в то время были психованными: ссоры и драки вспыхивали мгновенно, мужики рвали рубахи на груди, бряцая орденами и медалями, а потом ходили с перевязанными бинтами головами и кровоподтёками на скулах. Ругались и дрались в очередях, в трамваях и, конечно же, многочисленных пивнушках, которые в те времена назывались «деревяшками». В одной из таких деревяшек с отцом произошёл забавный случай. Он пришёл туда с Гришкой Козловым, достаточно крупным мужиком, и ещё с кем-то со студии, тоже рослым дядей. Они выпили по кружке, эти двое остались стоять у столика (были такие высокие столики с мраморными крышками), а папа пошёл толкаться в очереди за следующей порцией пива. Пока он отсутствовал, к их столику подошли двое-трое, по виду блатные, и начали нарываться на ссору. Не желая всерьёз связываться с ними, Козлов сказал: «Слушайте, ребята, идите себе подобру-поздорову, пока наш Лёвка не вернулся». Блатные на минуту призадумались: если эти двое — верзилы, то каков же Лёвка? И тут откуда-то из-под чужих локтей вынырнул мой папа, задрал руки, чтобы поставить кружки с пивом на стол, и провозгласил: «Я тут. Кто меня звал?» Когда задиры увидели этого грозного Льва, они покатились с хохоту, а вместе с ними и остальные.

Но самая невероятная история произошла с Борисом Бутаковым. На фронте он был ранен в голову, пуля застряла у него в черепе в каких-то миллиметрах от мозга, и её даже не стали удалять. Так он и ходил с этой пулей в голове, но правый глаз у него не закрывался, и чтобы заснуть, он прикрывал его рукой. Борис и до войны был вспыльчивым, а после фронта и вовсе мог разбушеваться по любому поводу или без него.

Был он однажды в ресторане. Выпил, разумеется, и начал скандалить. С кем то, может, и драку затеял, и в выражениях не стеснялся. Ну, вызвали милицию, его, голубчика, и забрали. В милиции он тоже буянил, а когда ему сказали, что ему за все его художества придётся ответить как полагается, Борис заявил: «А мне ничего не будет. Я контуженный, у меня пуля в голове сидит». «Ах, у тебя пуля в голове? Ну, посмотрим,какая-такаяу тебя пуля!» Бац! — сделали рентгеновский снимок и отправили его на экспертизу. Через некоторое время оттуда пришёл ответ: «Смерть наступила вследствие проникающего пулевого ранения». Милиционеры вручили Борису снимок, заключение экспертизы, пожали ему руку и сказали: «Иди отсюда подальше и постарайся нам больше не попадаться».

Вообще задевать Бориса было просто опасно. Я-то помню его уже в 70-х годах, высоким и крепким мужчиной, а тогда он был на двадцать с лишним лет моложе и здоровее. Однажды он и Петин (художник, в чью освободившуюся комнату в 1961 году въехал мой папа) купили, по случаю, хорошие босоножки для своих жён. Ребята решили подшутить над Петиным: взяли его коробку, вынули оттуда босоножки, а на их место положили какие-то старые растоптанные тапочки. Завязали коробку верёвочкой и поставили на место.

На следующий день на студии разразился дикий скандал. Разъярённый Бутаков с утра пораньше явился на студию в состоянии, близком к умопомешательству. Он размахивал коробкой с драными тапочками и орал: «Убью сволочей!», не считая матерных слов.

Естественно, накануне он подхватил коробку, которую ребята приготовили для Петина. Борис очень рассчитывал при помощи новых босоножек восстановить своё семейное счастье, помирившись с женой. Придя домой, он с гордым видом предъявил супруге свой подарок, ожидая соответствующей реакции на свою заботливость, но вместо этого получил ещё один скандал, в котором обе стороны зашли достаточно далеко.

Перепуганные его яростью ребята начали спихивать вину один на другого, тут появился Петин и с порога стал спрашивать Бориса, как его жене понравились новые босоножки. Борис вскочил, схватил проклятую коробку и, изрыгая огонь и пламя, понёсся за безвинным Петиным. Тот в ужасе скатился вниз по лестнице, а вслед ему полетели грязные тапочки.

В конечном итоге Борис всё-таки развёлся с этой своей женой и женился на отличном монтажёре Нине М., умной, приветливой и любящей женщине, которая умела укрощать его вулканические порывы и даже не давала ему много пить.

Художники на студии были ребятами талантливыми и часто рисовали хорошие шаржи друг на друга. В одной новогодней стенгазете были изображены все пять Львов, работавших на Союзмультфильме. Они все были изображены в виде львов, только с человеческими лицами. Возглавлял эту группу Лев Атаманов, самый крупный из них, а последним был мой папа — такой маленький львёнок, скромно прикрывшийся хвостиком.

Евгений Мигунов, известный художник, чьи рисунки и карикатуры часто появлялись в журнале «Крокодил», тоже был хорошим хохмачом. Он очень элегантно одевался и носил шляпу. А на студии работал парень, тоже художник, который выглядел почти бомжом. Вот он входит в троллейбус, видит впереди сидящего Мигунова, подходит к нему, снимает с него шляпу, надевает на себя и проходит дальше. Мигунов индифферентно смотрит в окно. Люди вокруг начинают возмущаться: «Ваша шляпа! Он же взял вашу шляпу!» Мигунов поворачивает голову и говорит: «Ничего страшного. У меня дома ещё одна есть». Парень в его шляпе выходит из троллейбуса у студии, а Мигунов нарочно едет ещё на одну остановку дальше.

В общем, ребята резвились, как могли. Во всяком случае, все папины близкие приятели были хорошими выпивохами, каким он и сам стал. Конечно, ему хотелось смыть из памяти все гадости и ужасы, увиденные и пережитые на войне, но всё равно — война жила в нём неизбывно. Ему снились сны о войне, он всё время говорил о войне, рассказывал и пересказывал свои фронтовые истории.

Я знала, что мой папа — Жданов, хотя бы потому, что в кассе «Союзмультфильма», где мы получали алименты, моя бабушка называла его фамилию. Кстати, это было совсем не обязательно: кассирша, очень славная женщина, прекрасно знала нас в лицо и по фамилии. Вообще, поход за алиментами был целым событием. Сначала надо было доехать до Сокольников на трамвае четвёрке или «СК» (для меня это звучало «иска»). Потом надо было сесть на метро, доехать до «Охотного ряда», перейти на станцию «Площадь Свердлова» (теперь «Театральная») и проехать одну остановку до станции «Маяковская». Как известно, потолок станции «Маяковская» украшен плафонами Александра Дейнеки, о котором я тогда слыхом не слыхала, но попав на эту станцию, я шла по ней, крепко держась за руку своей бабушки и задрав вверх голову. Потом надо было ужасно долго, как мне тогда казалось, идти до угла Садового Кольца и Каляевской улицы (теперь Долгоруковской). Там стоял киоск, украшенный резными гроздьями винограда, и когда мы доходили до него, я уже знала, что теперь недалеко и до студии, хотя надо было пройти чуть ли не до середины улицы, где доселе высится колокольня церкви, в помещении которой до сих пор располагается студия «Сюзмультфильм» или то, что от неё осталось. Мы входили в холл, поднимались на несколько ступенек и подходили к окошку справа. Там бабушка получала денежки.Откуда-тосверху появлялся папа, и иногда, если обстановка складывалась благоприятная, мы все втроём шли в кафе неподалёку. Там, по случаю получения денег, папа и бабушка заказывали себе по «сто грамм с прицепом» и что-нибудь поесть. Я обожала есть в этом кафе, особенно пюре с жареной рыбой или варёными сосисками. По иронии судьбы, в 60-егоды это кафе получило название «Аэлита» и стало очень популярным, благодаря тем людям, которые его посещали. Кажется, это были, в основном, наши барды и их поклонники. Всё в такой день было прекрасно, кроме долгой дороги домой. Однако незадолго до смерти бабушки открылась замечательно красивая и очень удобная станция «Новослободская». Её круглое здание так хорошо вписалось в Каляевскую улицу, и главное, оно было так близко к студии, что походы за алиментами стали просто удовольствием. Кроме того, с алиментов бабушка могла слегка раскошелиться и купить мне моей любимой колбаски.

Папа вообще очень гордился мной как своим личным произведением. Когда я приходила к нему на студию, он показывал меня всем и каждому, приговаривая при этом: «Вот моя Танька». И все прямо ахали, особенно женщины, и говорили: «Как, Лёва, это действительно твоя дочь? И правда, глаза-то у неё совсем твои!» И папа раздувался от гордости, а я чувствовала себя очень неловко.

Кстати, о мультфильмовских дамах. В детстве я, конечно, этого не замечала, но когда повзрослела, с удивлением увидела и отметила для себя такую вещь: если в радиусе трёхсот метров от студии идёт дама в жёлтой юбке, зелёных чулках и оранжевой шляпке, то мо можно дать стопроцентную гарантию, что эта дама с Союзмультфильма. Что их заставляло так странно одеваться? Их художественная натура? Желание как-то выделиться? Или их работа, всегда связанная с яркими красками? Не знаю, но единственно нормально одетой женщиной, на мой взгляд, среди них была Алла Борисовна, но она была не художница, а бухгалтер. Папа очень нежно её любил, потому что она была добрая душа и частенько выписывала ему аванс раньше положенного срока, чтобы он мог дожить до получки. Вообще папа часто приговаривал, что с бухгалтерией надо дружить. Что ж, он был прав: однажды мне очень пригодилось и хорошее знакомство с Аллой Борисовной, и сходства наших с папой глаз. Но об этом потом.

Пока я была маленькой, мне часто приходилось бывать на рисованном «Мультфильме». На праздники — на 7-е ноября, на Новый Год, на Первое Мая — там устраивали детские утренники для отпрысков сотрудников студии и показывали новые мультфильмы. Конечно, лучше всего были новогодние праздники. Папа всегда привозил мне билеты на эти праздники, а также на утренники в ЦДРИ и в Дом Журналиста. На студии я посмотрела всю нашу мультипликационную классику: «Серую Шейку», «Два жадных медвежонка», «Жёлтого аиста» и много других. Фильм «Золотая антилопа» я в первый раз даже не смогла досмотреть до конца, так я испереживалась за маленького героя фильма. Мне было в это время уже семь лет, но я попросила мать увести меня из зала, до того мне было страшно. К этому времени бабушки уже почти год не было в живых.

На студии я помню лестницы, переходы и коридоры. Цех фазовщиков, в котором работал мой отец, был расположен на первом этаже, напротив кассы, где мы получали алименты. Буфет, помнится, находился справа от входа, но на втором этаже. Мне кажется, я смогла бы и сейчас найти просмотровый зал на втором этаже. То, что студия размещается в здании церкви, мне тогда даже не приходило в голову. Вообще же, всё там мне казалось ужасно таинственным и немного волшебным. И мой папа был причастен к этому волшебству.

***

© Жданова Татьяна Львовна
В рубрике: Мемуары. Постоянная ссылка.

Обсуждения:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *