Мы, книговеды!

ВТОРОЙ КУРС. АЛЕКСАНДР АЛЕКСЕЕВИЧ ГОВОРОВ.

Но вернёмся к нашему институту. На втором курсе в нашей жизни произошло событие, которое предопределило многое в моей жизни и в жизни моих однокурсниц: к нам пришёл новый преподаватель — Александр Алексеевич Говоров, личность весьма многогранная и очень неоднозначная. В то время ему исполнился сорок один год, и если мой папа, бывало, говаривал, что среди моих подруг он, словно репейник среди роз, то Говорова можно сравнить с лисом в курятнике. Кругом столько прелестных девиц — сплошной соблазн да и только.

Наш дорогой Александр Алексеевич преподавал нам историю книжной торговли. Во всяком случае, так назывался тот предмет, курс которого он нам читал. Однако книжная торговля настолько тесно связана с книгоиздательством и вообще историей книги, что ему волей-неволей приходилось преподавать, по сути, историю книжного дела. Не знаю, как это было с другими, но меня сразу заинтересовал и предмет, и преподаватель. По правде говоря, Александр Алексеевич был первым мужчиной среди наших преподавателей, способным привлечь к себе женское внимание. В самом деле, не на Тишкова же нам было смотреть! Внешне Говоров отнюдь не являлся каким-либо красавцем. Однако он был достаточно высок, плотного сложения, но не толстяк, с большими белыми руками и важными манерами. Черты лица немного ассиметричные: широкий лоб, внушительный нос с широкими ноздрями, полный подбородок, упиравшийся в крепкую коротковатую шею. Голубые глаза прятались под чуть припухлыми веками, а волосы стрижены очень коротко, как у древнего римлянина, и на лоб спускалась прямо-таки римская чёлка. Стрижка странным образом делала его похожим одновременно и на римлянина, и на католического священника, только без тонзуры. Наш курс быстро раскололся на его противниц и его поклонниц, оказавшихся в подавляющем большинстве, и особенно преданные ему, в том числе и я, стали стричься «под Говорова»: очень коротко, прямая короткая чёлка на лоб.

Не знаю, специально ли, или же у него просто ничего другого не было, но наш Александр Алексеевич одевался в стиле Билла Хэйли. Он носил клетчатый пиджак и коротковатые брюки, что вкупе со школьными ботинками на шнурках вызывало постоянное негодование моей сладкой подруги Кати. Меня лично его шмотки не волновали, но мне очень нравились его белые, немного пухлые руки, похожие на руки священника, его жесты и его глубокий баритон.

У Говорова, как мы скоро заметили, была странная привычка: когда он сидел за своим преподавательским столом и что-нибудь нам рассказывал или слушал, он начинал накручивать на палец волосы, росшие у него на макушке. Обычно он сидел, откинувшись назад на своём стуле и накручивая свой хохол, и повествовал нам об очередном этапе развития книжного дела.

Собственно учебника по истории книжной торговли ещё не существовало. Сам Говоров написал и издал его много позже. О возникновении письменности, о первых рукописях на папирусе, пергамене, глиняных и восковых дощечках подробнее и лучше всего было рассказано в книге одной дамы по фамилии Кацпржак, но её прекрасная книга не могла служить нам учебником. Были ещё кое-какие издания, но совсем немногочисленные. В принципе, высшее образование кадров книжной торговли только-только зарождалось. Как мне стало известно впоследствии (кстати, благодаря тому же Александру Алексеевичу), идея книготоргового образования в нашей стране возникла сразу после окончания гражданской войны и даже была частично претворена в жизнь, но её очень быстро зарезали насмерть, когда арестовали и сослали всех инициаторов и организаторов книготоргового образования в СССР. В частности, был арестован, сослан и погиб в ссылке Георгий Иванович Поршнев, один из преподавателей и автор учебника первого книготоргового техникума. Я узнала об этом, когда писала, по указанию Говорова, специальную работу о Г. И. Поршневе, но по причине своей молодости, я тогда ещё не понимала, что Говоров — продолжатель дела Поршнева, а мы — те самые молодые кадры, подкованные и образованные, в которых так нуждалась наша родная советская книготорговая система.

***

Ни о чём таком я тогда не думала, а просто с удовольствием узнавала новое и интересное для меня и смотрела на нашего Говорова почти как на Господа Бога. По-видимому, во мне очень силён комплекс первой ученицы. Мне всегда был нужен любимый учитель, которому бы я могла в зубах приносить плоды своих трудов, получать от него похвалу и новое задание, чтобы со всем своим душевным рвением приступить к его выполнению. Говоров идеально подходил на эту роль, поэтому я искренне его полюбила. Меня не смущали ни его школьные ботинки, ни коротковатые брюки; мне надо было, чтобы он меня отличал и хвалил, лучше при всех. И я знала, что добиться мне этого совсем не трудно, надо только его внимательно слушать и делать то, что он требует. И видит Бог, я бы выбилась в его главные любимицы, если бы… если бы не Люся Виноградова.

Когда я увидела её впервые в нашем институте, она мне не очень понравилась. Невысокого роста, чуточку ширококостная и полногрудая, с каким-то странным, на мой тогдашний взгляд, — не девичьим, а женским лицом, с подведёнными глазами, она показалась мне несколько вульгарной. Хотя, как потом выяснилось, Люся была всего на год старше меня, я посчитала её и взрослее, чем она была на самом деле, и многоопытней. Впрочем, это ощущение отчасти возникало и потому, что она постоянно находилась рядом с Ольгой Антоновой, своей школьной подругой, с которой они вместе поступили в наш институт. Я не сразу во всём этом разобралась, но поначалу они обе раздражали меня и удивляли своей самоуверенностью, хотя на самом деле это я была попросту дикой, а они были самыми обыкновенными, нормальными девушками, которым по девятнадцать лет. Ольга была выше и крупнее многих из нас, не говоря уж о такой мелюзге, как я, обладала звучным и приятным голосом и говорила всегда громко и внятно. Поначалу она внушала мне такой священный ужас своей самоуверенной манерой держаться в обществе, что я не смела поднять на неё глаза, чтобы посмотреть ей в лицо. Я уже говорила, что моим первым впечатлением от Ольги была её крупная, крепкая рука с ярко накрашенными ногтями и большими мужскими часами на широком, кажется, металлическом браслете, а также приятный, внятный, громкий, уверенный голос — контральто.

У Люси же, напротив, речь была всегда на редкость сбивчивой и нелогичной. Она словно бы давилась словами, захлёбывалась в них, желала высказать всё и говорила много лишнего, перебивала сама себя и не могла остановиться. Голос её звучит у меня в ушах, но я никак не могу определить его: то высокий, то низковатый, немного задыхающийся — очень женственный.

Вот этого женственного, почти бабьего, в Люське было больше, чем во всех нас, вместе взятых. В неё от рождения был заложен совершенно непогрешимый женский инстинкт, и этим-то она, по-видимому, более всего меня раздражала и вызывала на соперничество.

В её лице и фигуре не было ни одной красивой черты. Широкое русское лицо, обыкновенные нос и губы, но глаза — серо-зелёные, напоминающие её фамилию «Виноградова» — обладали особым свойством: они были будто бы постоянно омыты слезами, причём, когда Люська смеялась, они становились ещё более влажными и похожими на зелёный виноград. Смеялась она всегда очень звонко, начинала смеяться внезапно и тоже словно бы не могла остановиться…

Её поразительное женское чутьё мы оценили уже потом, когда узнали её получше. Люся буквально читала на наших лицах все наши чувства: тревогу, сомненья, предчувствие радости — и все, как правило, связанные исключительно с нашими амурными переживаниями. На всё остальное её чутьё в те времена почти не распространялось, да и нас всё остальное ещё мало интересовало. Главное — успех у предмета своих нежных чувств, а остальное приложится — так нам тогда казалось. Каким-то ведомым ей одной образом Люся сопоставляла твои внешние признаки — причёску, накрашенные или не накрашенные глаза, немытую голову, запах духов с твоими внутренними переживаниями и делала непостижимо верные выводы о том, в каком состоянии в данный момент находятся твои самые нежные чувства. При этом она не стеснялась выкладывать свои выводы вслух. Иной раз испугаешься, до чего верно она всё угадывала. А ей это, верно, не стоило никакого труда. Просто у неё был такой талант.

Думается мне, что благодаря этому необыкновенному женскому чутью, и жизнь её сложилась не совсем обычно. Это был её козырь в жизненной игре, и она всегда заходила с него в самый подходящий момент. Ничем другим она особенно от нас не отличалась, разве что скверной манерой грызть — не ногти, нет, — а кожицу вокруг ногтей, причём до крови. А иногда она обрывала эту кожицу ногтями, и тоже словно не могла остановиться. Люся называла эту свою манеру «жрать себя», а я, наблюдая за тем, как она «себя жрёт», думала о том, что эта её привычка выдаёт её сексуальность, но так никогда ей об этом и не сказала.

Должно быть, наш Говоров сразу сумел всё это в ней почувствовать. Я уже говорила, что наш курс быстро раскололся на его противниц и его поклонниц, и в этом проявилась чисто говоровская особенность: к нему никто никогда не мог относиться равнодушно, то есть, его либо очень любили, либо терпеть не могли. Ему никогда не удалось бы где-то как-то тихо и незаметно отсидеться, спокойно делая своё маленькое дело. Вокруг него всю жизнь кипели страсти, он вечно был на виду, ему всегда чрез меру доставалось и любви, и ненависти.

Мы, его клевреты, были за него горой, ходили за ним табуном и поодиночке, ловили знаки его внимания и дружно набрасывались на любого, кто пробовал его критиковать. Он же опекал нас и нянчился с нами, в каждой из нас стремился углядеть хоть маленькую искру дара Божьего и старался раздуть её. Он возился с нами, как никто другой из наших преподавателей. За это его прозвали нашей «классной дамой». По-моему, ему это нравилось.

Постепенно мы узнали его историю: он родом из Мценска, из учительской семьи, учился в университете на историческом факультете, откуда в 1948 году и забрали. Говоров отсидел семь лет в лагерях. Он был одним из первых реабилитированных, его выпустили в 1953 году. Он вернулся в Москву, работал в книжном магазине, в Центросоюзе, в Москниготорге. Как и когда он закончил своё образование, мы тогда не знали, и уже много лет спустя я случайно встретила одну из его бывших сокурсниц из педагогического института, с которой вместе работала в Ленинке, и только тогда поняла, как наш Говоров смог получить высшее образование. Нам повезло, что он к нам попал. Видно, сам Господь Бог об этом позаботился.

О том, чтобы они встретились с Люсей, тоже позаботился Господь Бог. Это чудо свершилось на наших глазах, другого такого случая мне больше в жизни наблюдать не приходилось. Мне кажется, что я это ощутила быстрее других, хотя теперь, когда мы всё это начинаем вспоминать, остальные говорят, что у них было такое же ощущение.

Фотографии к статье «Воспоминания Ждановой Татьяны Львовны о Московском Полиграфическом Институте (МПИ)»:

© Жданова Татьяна Львовна
В рубрике: Мемуары. Постоянная ссылка.

Обсуждения:

One Response to Мы, книговеды!

  1. avatar Татьяна:

    Татьяна Львовна! Благодарю Вас за теплые воспоминания О Глебе Перепелкине. Мне довелось учиться у него… Я — выпускница Ленинградского филиала МПИ, редакторский факультет. 1970 года…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *