Мы, книговеды!

Моя же бедная Катя, для которой вся эта история искусства была сплошным тёмным лесом (ну, например, как для меня симфоническая музыка), так и не сумела сдать этот весомый предмет ни с первого, ни со второго захода. Кончилось это дело тем, что преподавательница поставила ей зачёт только в ведомость, а в зачётку — нет, и велела ей придти ещё раз. Катин дух, почти совсем сломленный в неравной борьбе с мировым искусством, вдруг взбунтовался, и она так и не пошла ничего сдавать. Когда же дело подошло к диплому, она нахально наврала заведующему кафедрой товарищу Толстикову, что ей просто забыли поставить зтот зачёт в зачётку, и он сам ей его проставил. Так моя Катя и не выучила многого из этой науки, но когда я хотела поддеть её, я спрашивала: «Катя, Венецианов!» Она подпрыгивала на месте и быстро отвечала: «Весна. На пашне», — это был уже условный рефлекс.

Надо сказать, что Катюня отличилась ещё по одному предмету, который не давался ни мне, ни ей. Он не давался почти никому из нас. Этим предметом была физкультура. За исключением, пожалуй, только Оли Аверковой да Ани Игнатовой, мы все были потрясающе неспортивны. Некоторые из нас были слишком длинными и худыми (например, Лена Грязнова и Таня Лопатина), другие маленькими и толстенькими (например, я), третьи имели слабое зрение, и практически у всех отсутствовал спортивный дух. Если мы совершали бег по кругу, через небольшой промежуток времени большая часть бегунов переходила на шаг и начинала на ходу обсуждать новинки литературы. Если мы метали гранаты, то они летели в основном в сторону нашего бедного преподавателя. Если же мы влезали на спортивные снаряды… Вот об этом стоит рассказать отдельно.

На занятиях нам следовало взгромоздиться на параллельные брусья и проделать там какие-то не очень сложные телодвижения. Мы кое-как по очереди справлялись с этой тяжёлой задачей, а наш преподаватель (кстати, завкафедрой), мужчина средних лет и совсем небольшого роста, вроде моего папы, стоял рядом и страховал нас. Дошла очередь до Кати. Она взобралась на эти чёртовы брусья, уселась на верхнюю планку да так и замерла в неподвижности, как курица на насесте. Она сидела там, совершенно обронзовевшая, и даже не пыталась совершать хоть какие-то телодвижения. Мы все с интересом ждали, что же будет дальше. Наш преподаватель был весьма озадачен таким неадекватным поведением студентки и после непродолжительной паузы поинтересовался: «Вы будете слезать?» Катя очнулась и кивнула головой, но продолжала сидеть на брусьях. «Так будем слезать?» — снова спросил физкультурник. Катя снова кивнула, но никаких других движений с её стороны не последовало. «Когда?» — спросил физкультурник. «Сейчас», — пролепетала Катя, намертво вцепившись руками в планку, на которой она сидела. «Вам помочь?» — спросил физкультурник и протянул ей руку. «И-и-и-и-и!!!» — тонким-претонким голосом заверещала Катя. Физкультурник испугался и отдёрнул руку, а Катя снова замерла в неподвижности. Мы продолжали наблюдать, время шло. «Так вы слезаете?» — снова закуковал физкультурник. Катя изобразила кивок, и физкультурник опять протянул к ней руку. «И-и-и-и-и!!!» — ещё громче заверещала Катя. Мы стали подбадривать её: «Ну, давай, Кать, слезай!» — «И-и-и-и-и-и-и!!!» — снова завопила Катя, словно выступая на бис. «Ну так вы будете слезать?» — «Буду» — «Когда?» — «Сейчас» — «Ну, давайте, слезайте» — «И-и-и-и-и!!!»

Мы поняли, что эта сказка про белого бычка может длиться вечно, окружили Катю со всех сторон, и она, подбадриваемая нашими криками, наконец разжала пальцы и буквально свалилась нам на руки. Мы все облегчённо вздохнули, а громче всех — наш физкультурник.

Вторая развесёлая спортивная история произошла с нашей Леной Гек. Гекушка (ударение на первом слоге), как мы называли её, производила на всех впечатление пухлого младенчика. Круглое личико, розовые щёчки, пухленькие яркие губки, большие голубые глаза, светлые кудрявые волосы — всё в ней было в ней каким-то безмятежно-младенческим. И взгляд её больших голубых глаз был таким же невинно младенческим и одновременно запредельным, как у людей, которые чуть-чуть косят. Лена казалась полнее, чем была на самом деле, из-за своих довольно женственных форм и для физкультуры годилась, как я для балета.

Так вот, на занятиях физкультурой мы прыгали через козла. Когда дошла очередь до Лены Гек, она оказалась от этого почтенного снаряда на достаточно большом расстоянии, а может быть, она специально отошла подальше для лучшего разбега. Наш преподаватель стоял рядом с этим чёртовым козлом и помогал самым неуклюжим из нас хоть как-то взгромоздиться на него и потом слезть. Мы наблюдали за тем, как Гекушка неторопливой трусцой побежала к козлу. Сначала она бежала прямо, но потом стала забирать всё больше влево, словно ноги несли её из центра в угол спортивного зала совершенно помимо её воли. К всеобщему удивлению, она той же трусцой пробежала мимо козла со стоящим рядом физкультурником, и, как теперь говорят «продолжила движение» вперёд, даже не уразумев, что, собственно, произошло.

Мы тоже не могли понять, куда её понесло. Опомнилась она, когда оказалась почти у противоположной стены. Тут Ленка остановилась, повернулась к нам лицом, которое выражало полное недоумение и вопрос: куда девался этот козёл?

Естественно, мы просто зарыдали от хохота. А Гекушка продолжала взирать на нас своим незамутнённым младенческим взглядом, совершенно не понимая, чему мы так радуемся.

Но этим дело не ограничилось. Через козла всё равно надо было сигануть, хотя бы номинально, и наша Гекушка вернулась в исходную позицию. На этот раз она своей женственной трусцой всё же добежала до козла, несмотря на то, что по дороге её беспутные конечности заносило то влево, то вправо. Подбежав к козлу, она замедлила ход и кокетливо осведомилась у преподавателя: «А я на вас не упаду?» «Очень надо», — сквозь зубы процедил тот, подтолкнул нашу прелестную деву сзади, а потом за руку стащил её с проклятого козла. А что ещё ему оставалось делать?

Наташа Ростовская на лыжах не могла съехать даже с крохотной горки, потому что у неё начинало двоиться в глазах. Все остальные тоже были немногим лучше и терпеть не могли всю эту физкультурную тягомотину.

Мы все были книжными девочками. Никакой спорт нас не интересовал. К тому же, половина из нас была близорукой, а в очках особо не покувыркаешься. Я уж не помню точно, но первые два курса нас этой ненавистной физкультурой всё-таки мучили. Слава Богу, потом перестали.

Оба эти предмета — историю искусства и физкультуру мы должны были постигать в стенах нашего института на улице Прянишникова или на стадионе «Наука» рядом с ним. В те времена добираться до «Пряников», как мы называли месторасположение основного здания нашего института, было сущей морокой. Можно было сесть на восемьдесят седьмой автобус на площади Свердлова и ехать на нём минут пятьдесят, а то и час — смотря как повезёт. И можно было у станции метро Новослободская сесть на семьдесят второй автобус, который тащился до института минут сорок с лишним. Оба автобуса ходили редко, свободных мест почти никогда в них не было, и поэтому часто приходилось весь путь стоять, чего я при своих милых особенностях роста, телосложения и своём плоскостопии выносить просто не могла. Хорошо, если находилось место на заднем сидении, где всегда на задней площадке толклась молодёжь, но это случалось редко, поэтому поездки в наше основное здание я вспоминаю с омерзением. И вообще, для меня здание института на Пряниках всегда было постылым: неродным, слишком большим, грязным и шумным — совсем не таким, как наш уютный Морозовский особняк на Садово-Спасской.

Поэтому я эти занятия на Пряниках очень часто прогуливала. Правда, был ещё один путь, но ничуть не лучше первых двух — от станции метро «Войковская» на двадцать седьмом трамвае. В первый год своего обучения в институте я ещё продолжала жить у своей тёти Тинечки4, и помню, как однажды я отправилась на наши Пряники (занятия были по вторникам), доехала до Войковской, вышла и попробовала втиснуться в трамвай. Была зима, стоял собачий холод. Когда меня с третьей моей попытки отшвырнули от подножки трамвая, куда мне с трудом удалось пробиться, я просто-напросто плюнула и вернулась домой, к Тинечке, которая была немало удивлена моим неожиданно быстрым возвращением.

***

Если не считать поездок на Пряники, можно сказать, что я ходила в институт с превеликим удовольствием. Конечно, лекции и семинары по истории КПСС отравляли нам жизнь, зато сколько радости приносили занятия по зарубежной литературе — благодаря нашей новой преподавательнице Марине Фёдоровне Кардо-Сысоевой.

Я не знаю, каким образом она попала к нам в институт, но знаю, что её постоянным местом работы был педагогический институт в городе Мичуринске. И я знаю, что ей нравилось там работать и она рассматривала своё преподавание у нас как временное явление.

Её манера читать лекции сильно отличалась от манеры Нерсесовой, да и других преподавателей тоже. Она излагала материал так, словно вела занятия у старшеклассников в школе, а не у студентов в вузе. В её манере не было отстранённости, академичности. Наоборот, в ней была горячность, пристрастность, личная заинтересованность. Конечно нам, вчерашним школьникам, было уютнее с Мариной Фёдоровной, чем с более далёкими от нас институтскими преподавателями. Она всегда выражала своё личное мнение по отношению к тому или другому писателю, могла его превознести, а могла и измордовать, или устроить дискуссию прямо на лекции. Она мало кого оставляла равнодушным, горела сама, зажигала других и не прощала безразличия или невнимания к своему предмету.

Её коньком была французская литература. Наверное, она в своё время и защищалась по этой теме. Марина Фёдоровна обожала Ромэна Роллана и его неподъёмный роман в пяти книгах «Очарованная душа». Героиня этого романа Аннета Ривьер была её идолом. О ней она могла говорить часами и находить в ней всё новые совершенства. Во время нашего очередного экзамена по зарубежке мне удалось очень ловко сыграть на этом её пристрастии.

Марина Фёдоровна очень быстро организовала кружок любителей зарубежки, и я приняла в работе этого кружка самое активное участие. Это было как раз то, чего мне так недоставало в школе. В кружке занимались также Галя Альтшиль, Ира Винокурова, Оля Антонова, Люся Виноградова. Благодаря этому кружку, мы прочитали произведения Кафки, Бёля, «Женщину в песках» японского писателя, имени которого сейчас не вспомню. Кафка тогда только-только был переведён и издан в Советском Союзе отдельной книгой. «Женщину в песках» мы читали в журнале «Иностранная литература», других авторов, вероятно, тоже. Мне даже удалось переубедить Марину Фёдоровну в том, что Брэдбери, по чьему творчеству я делала доклад (потому что брат Лёва перевёл многие его произведения), вовсе не такой пессимист, каким она его видела. Я старалась доказать ей и другим, что Брэдбери скорее предупреждает мир о том, что может произойти с ним, если мы не сумеем предвидеть последствий наших поступков, чем хочет напугать нас. Мне кажется, он всё же верил в благоразумие и здравый смысл человечества. Марина Фёдоровна послушала меня, подумала и согласилась со мной. Мне это было чрезвычайно лестно. Но не это было главным. Главным было то, что я «нашла своих». Нас интересовали одни и те же вещи, у нас были одни и те же критерии — словом, мы были «из одного санатория» По характеру, темпераменту, способностям мы были разными, но интересы у нас были общие. И это было просто здорово!

Мне кажется, обязательно следует сказать несколько слов ещё об одном нашем преподавателе — Абраме Григорьевиче Шицгале, который читал нам курс лекций по издательскому делу. Абрам Григорьевич был очень своеобразной и интересной личностью, но мы, совсем молоденькие девочки, тогда просто не в состоянии были его оценить по-настоящему. Перед нами был не очень опрятный пожилой мужчина еврейской наружности, какой-то весь всклокоченный и взлохмаченный, который очень много говорил и постоянно хвастался своими способностями: «Хотите, я почитаю вам Маяковского? Я был с ним знаком. Я очень хорошо читаю Маяковского». При этом на первом занятии он прочёл своё приветствие нам по бумажке, что меня крайне возмутило. Абрам Григорьевич на самом деле был человеком обширных знаний, но как-то не умел нас по-настоящему заинтересовать, а ведь его предмет был очень интересным, если излагать его по-человечески. Кроме того, А. Г. Шицгал — автор чуть ли не единственного учебника по шрифтам в нашей стране; мне кажется, что никто больше ничего на эту тему так и не написал. А ведь типографские шрифты — это целая заповедная страна, особенно для художников-графиков, художников-оформителей. Мне говорили когда то, что в ГДР художники-выпускники должны были оформить книгу иллюстрациями и обязательно создать свой собственный шрифт. Когда я уже работала в букинистическом магазине иностранной книги, большим спросом пользовался огромный «кирпич» о шрифтах, изданный не то в ГДР, не то в Венгрии. У нас же была только одна небольшая книжечка Шицгала.

***

Фотографии к статье «Воспоминания Ждановой Татьяны Львовны о Московском Полиграфическом Институте (МПИ)»:

© Жданова Татьяна Львовна
В рубрике: Мемуары. Постоянная ссылка.

Обсуждения:

One Response to Мы, книговеды!

  1. avatar Татьяна:

    Татьяна Львовна! Благодарю Вас за теплые воспоминания О Глебе Перепелкине. Мне довелось учиться у него… Я — выпускница Ленинградского филиала МПИ, редакторский факультет. 1970 года…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *