Мы, книговеды!

ПЕРВЫЙ КУРС И НОВЫЕ ПОДРУГИ

Наконец-то наступил этот самый «следующий день» — 1 сентября 1965 года, когда я гордо отправилась первый раз на занятия в институт. Как сейчас помню, первая лекция была по истории КПСС, которую у нас вёл Илья Алексеевич Тишков. Ходили слухи, что он бывший председатель колхоза. Лично мне он напоминал орангутанга, до того он был уродлив, и при этом у него ещё глаза расползались в разные стороны, если он усилием воли не собирал их в кучку на переносице. Он долго вещал о том, что его предмет для нас будет самым главным, что ему в семестре отведено 72 часа, что мы не какие-то там технологи, а будущие работники идеологического фронта, и нёс прочую чушь. Мы благоговейно внимали этой его ахинее, а потом принялись записывать его лекцию. Надо сказать, что мы сидели в большой аудитории, в которой не было столов — вместо них, на каждом ряду стульев, сзади, были прикреплены пюпитры, очень неудобные. В моём ряду, там, где я уселась, передо мной вообще не оказалось никакого пюпитра, и первую лекцию я прохлопала ушами. По-прежнему я никого ещё не знала и держалась особняком.

Но потом мы как-то очень быстро перезнакомились друг с другом, и уже через несколько дней я весело шагала на лекции от станции метро «Красные ворота» по Садовому кольцу к нашему институту в компании своих новых подружек. И тут совершился мой окончательный триумф. Прямо навстречу нам в открытой легковой машине (каком-то древнем драндулете) ехали папины друзья со студии «Союзмультфильм»: Иосиф Голомб, Николай Александрович Гринберг и, кажется, Миша Каменецкий. Похоже, за рулём сидел Теодор Захарьевич Бунимович. Словом, там находилась вся операторская элита кукольного «Мультфильма». Они увидели меня и приветственно замахали руками. Я помахала им в ответ и объяснила девочкам, кто такие эти люди. Разумеется, мужики рассказали папе о нашей встрече, и теперь он мог ещё больше раздуваться от гордости.

Я же кинулась в дружбу, как в глубокую и полноводную реку. Наконец-то я нашла «своих», это были люди «из моего санатория». На нашем курсе учились пятьдесят человек, из них только шесть парней, остальные девушки. Возраст у нас у всех был приблизительно одинаковый (восемнадцать-девятнадцать лет), большинство из нас были москвичами, меньшинство — приезжими из разных мест Советского Союза. Нас разделили на две группы, я оказалась в первой, нашим старостой назначили Алёшу Полянского, одного из троих молодых людей, попавших в нашу группу. Вторым был Игорь Григорян, балованный родительский сынок, а третьим — парень из Азербайджана, принятый по целевому набору. Он плохо говорил по-русски, плохо учился, и после первого семестра его отчислили.

Мы, девчонки, как-то очень быстро поделились на тех, кто курит, и на тех, кто не курит. Курящие быстро сколотились в тесную компанию, которая чаще всего на переменах забивалась в предбанник женского туалета. Хотя курить можно было и в коридоре, там нам казалось как-то уютнее. Господи Боже, как весело мы ржали в этом предбаннике, рассказывая друг другу всякие глупые и смешные истории! О чём мы болтали, чему так радовались — убейте, не помню, но помню, что нам достаточно не то что пальчик показать, а всего лишь кончик от пальчика, чтобы мы начали покатываться с хохоту. Впрочем, мы и до сих пор такие, когда собираемся вместе.

Почему мы курили? Тут сыграло свою роль одно обстоятельство большой политики нашего государства. Дело в том, что США и ФРГ перестали поставлять нам какие-то трубы широкого диаметра, нужные не то для наших гидроэлектростанций, не то ещё для чего-то. Они рассчитывали таким образом подорвать нашу экономику, а мы взяли да сами научились делать эти трубы. Во всяком случае, так я слышала. Короче говоря, США и ФРГ нарушили договор и выплачивали нам неустойку сигаретами — лёгкими, изящными, в красивых пачках. Естественно, было очень классно вынуть такую пачку из сумки, вытянуть из неё тонкую сигарету, лихо щёлкнуть зажигалкой или чиркнуть спичкой, закурить самой и дать закурить другим. Это был ритуал, по которому мы узнавали «своих». В общем, все эти «Peer», «Astor», «Femina», «НВ» и прочие пленили нас и приучили к курению. Потом, когда они исчезли, мы перешли сначала на нашу «Яву», а позже даже на «Дымок» и «Солнышко» без фильтра.

Постепенно из общей массы я стала выделять тех девочек, с которыми мне хотелось бы подружиться. Ну, о Гале Альтшиль я уже говорила. Оля Антонова была очень яркой личностью, и рядом с ней я постоянно видела Люсю Виноградову, которая мне тоже очень понравилась, хотя и не сразу.

Ещё мне нравилась одна стройная кудрявая девочка с очень добрым лицом, по имени Ира Ойцева, но она не курила. Пожалуй, прежде всех я начала общаться с Аней Игнатовой, молодой женщиной старше меня лет на пять. Она приехала из Баку и жила в общежитии со своим мужем — аспирантом нашего института. Помнится, мы с ней регулярно заходили в кулинарию по дороге к метро, чтобы купить еду домой. Из московских девочек, наверное, я одна вела домашнее хозяйство, у других этим занимались их мамы.

Оля Аверкова тоже не была москвичкой (она приехала из Читы), но она жила не в общежитии, а у своего отца, в его новой семье. Оля была ладно скроенной девушкой, ростом чуть повыше меня, с русыми, коротко стрижеными волосами и серо-зелёными лукавыми глазами. Кажется, мы с ней впервые уселись рядом, когда пришли на занятия по английскому языку. Позже мы попали с ней в разные группы, к разным преподавателям английского языка (я — в более сильную, Оля — в более слабую), но на лекциях мы сидели рядом и домой тоже ехали вместе, потому что нам с ней было нужно в одну сторону. Ольга обожала мороженое и каждый раз, когда мы с ней оказывались в переходе между Охотным рядом и площадью Свердлова, начинала канючить: «Тань, давай купим мороженое!» В те времена в этом переходе постоянно стоял лоток, с которого продавали мороженое, кстати, очень вкусное, да только я его не любила. А Ольга со сладострастием лопала свои вафельные стаканчики с пломбиром по двадцать копеек. Оля тоже покуривала, но как-то неубедительно. Я же долгое время не вдыхала дым от сигареты, а просто держала его во рту, и потом выпускала, создавая иллюзию курения. Мне не очень нравился вкус сигаретного дыма после первых двух затяжек — мне нравилась сама процедура.

К моей большой радости, Нелка Шапиро (та, рыженькая) отлипла от Гали Альтшиль, однако мы не стали с Галей закадычными подругами, хотя очень симпатизировали друг другу. Самой близкой Галиной подругой среди нас стала Ира Винокурова, худенькая, бледная девочка с огромными синими глазами и довольно длинной светлой косой, которую она заплетала сбоку, как героиня фильма «Прощайте, голуби!» Мне она казалась очень хрупкой и болезненной, и я была просто поражена, когда она предложила мне закурить в крохотном скверике рядом со станцией метро «Красные ворота». А я, в конце концов, крепче всего подружилась с Катей Еременко, о которой можно рассказывать долго-долго. Сначала я на неё сердилась, потому что Катя вместе с другими девчонками вовсю болтала на лекциях по зарубежной литературе, которые нам читала замечательная дама Магдалина Александровна Нерсесова. Под античную литературу нам был отведён весь первый семестр, и я просто балдела от этих лекций, а нашим свистушкам, по-видимому, всё это казалось страшным занудством, вот они и болтали, как заводные. Я же справедливо полагала, что, во-первых, они ведут себя неприлично, а во-вторых, мешают другим. Катя говорила потом, что я грозно зыркала в их сторону — наверное, так и было. Мне было стыдно за них перед Нерсесовой.

Катю полюбили все и сразу. Катька была весёлой, озорной и очень остроумной. Мне кажется, в ней дольше, чем во всех нас, жила школьница. В наш институт она решила поступать потому, что в нём преподавала её родная тётя, которую Катя называла мамой, — Екатерина Гавриловна Анненкова3. С Катей мы подружились, благодаря Оле Аверковой. Как-то раз Катя и я приехали к ней домой, и этот день можно назвать датой начала нашей дружбы. Жаль, что я не могу точно назвать его. Катя курила тайно, стараясь не попасться на глаза своей маме. Именно поэтому Катя и забивалась в предбанник при туалете, а не курила в коридоре.

В общем, у нас из маленьких групп сколотилась такая компания: Ольга Антонова с Люсей Виноградовой, Галя Альтшиль с Ирой Винокуровой, и я с Катей Еременко и Олей Аверковой — все куряки.

Другая девочка, которая мне так понравилась, — Ира Ойцева — не курила и подружилась со Славой Гольверк, Нелкой Шапиро и хорошенькой Ритой Березовской. Они составляли свою отдельную компанию, и мы им тоже вполне симпатизировали.

Из приезжих девочек очень выделялась Этель Красная. Она приехала в Москву из Кишинёва и привезла оттуда своеобразный выговор, который, как ни странно, сохранила до сих пор, несмотря на сорок пять лет, прожитые с тех пор в Москве. У Этель были очень тёмные волосы, чёрные брови и тёмно-карие глаза, похожие на чернослив, на очень белом лице. Этель была всегда оживлена, активна, говорлива и казалась немного провинциальной. Она жила в общежитии и больше общалась с подружками из своей комнаты, в которой размещались целых четырнадцать человек. Этель училась на «отлично», и я ума не приложу, как это ей удавалось делать в этом бедламе. По-настоящему мы с ней подружились гораздо позже, уже после окончания института, хотя с начала нашего знакомства очень хорошо относились друг к другу.

Среди нас были две девушки из Прибалтики — Юта Перлинг и Ира Данилович. Они обе были старше меня лет на пять и поступили в наш институт по целевому набору. Юта выглядела, как истинная прибалтийка — симпатичная, довольно высокая девушка, но немного бесцветная. По-русски она говорила с эстонским акцентом. А вот Ира Данилович была как раз очень яркой, очень приятной девушкой, тоже достаточно рослой, с огромными синими глазами и чудесной улыбкой, обнажавшей её ровные крупные зубы. Они вдвоём тоже как бы составляли отдельную группу. До своего поступления в институт они работали в Таллиннском книготорге.

Мне кажется, что Лена Грязнова, Лена Гек, Таня Лопатина и Люба Журавлёва также составляли отдельную группу, но Люба Журавлёва вскоре ушла от нас, потому что её целью была литература, и она уже писала свои собственные литературоведческие статьи. Она, по-видимому, быстро поняла, что попала не совсем туда, куда стремилась, и перевелась не то в Университет на журналистику, не то ещё куда-то.

Другая Журавлёва — Оля — очень красивая девочка, похожая на ласточку, жила в общежитии. Через какое-то время она познакомилась с каким-то аспирантом или преподавателем нашего института и вышла за него замуж.

И уж совсем отдельное место среди нас занимала Оля Куликова. Она была нашей ровесницей, но выглядела старше из-за своей полноты и очков, которые придавали ей солидности. Наверное, в ту пору своей жизни я просто не в состоянии была оценить её ум, чуткость, деликатность и прочие прекрасные качества, как полагается, иначе мне захотелось бы узнать её поближе. Дело в том, что Оля никогда так явно не сверкала и не блистала, как, например, наша Катя, и из-за её скромности я её просто недооценивала, хотя и чувствовала её привлекательность. Более благовоспитанной и приличной девушки на нашем курсе не было. Разумеется, она не курила.

Я упомянула практически всех тех однокурсниц из нашей группы, которые меня хоть чем-то интересовали. Оставшиеся несколько девушек или были уже замужем, или казались мне более «выпендрёжными», чем остальная наша публика. Они чуточку лучше одевались, были более модными, и, как мне мнилось, мало интересовались тем, что было интересно всем нам. Может быть, они и покуривали, да только не с нами.

Во второй группе тоже было много славных девушек, но самыми яркими среди них, пожалуй, были Наташа Ростовская и Аллочка Рохленко. Наташа была высокой, стройной девушкой с нежным румянцем на белом личике, русыми волнистыми волосами и ясными голубыми глазами. «Наливное яблочко» — самое подходящее для неё определение. Наташа тоже окончила школу с медалью и отлично училась в нашем институте.

А вот Аллочке скорее подошло бы определение «персик». Кожа у неё была не очень смуглой, но темнее, чем у Наташи, и при этом тёмные пушистые волосы, большие карие глаза, яркий чудесный румянец. Аллочка вся была такая смугло-пушистенькая, персик да и только. Училась она только на пятёрки.

Обе они разговаривали между собой самым нежным тоном, вели себя в высшей степени прилично и до поры до времени обе не курили. Наташа Ростовская закурила позже.

Ну вот, всё у меня получилось, как у папы на студии; только у них там было важно, кто пьёт, а у нас — кто курит.

Кстати: во второй группе была ещё одна Татьяна Жданова — довольно высокая девушка с очень хорошей фигурой и правильными, но совершенно невыразительными чертами лица. Она оказалась родной племянницей нашего преподавателя, а потом и декана Александра Алексеевича Говорова, о котором речь впереди.

***

Фотографии к статье «Воспоминания Ждановой Татьяны Львовны о Московском Полиграфическом Институте (МПИ)»:

© Жданова Татьяна Львовна
В рубрике: Мемуары. Постоянная ссылка.

Обсуждения:

One Response to Мы, книговеды!

  1. avatar Татьяна:

    Татьяна Львовна! Благодарю Вас за теплые воспоминания О Глебе Перепелкине. Мне довелось учиться у него… Я — выпускница Ленинградского филиала МПИ, редакторский факультет. 1970 года…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *