Мы, книговеды!

На следующий день нас всех с утра пораньше выстроили на линейку, и командир нашего отряда зачитал приказ о том, что товарищ Зельдович, воспитатель, приданный нашему отряду, аспирант Московского полиграфического института, отчисляется из стройотряда за нарушение сухого закона.

Мы все застыли, как громом поражённые. Даже своим ушам не поверили: кто-кто отчисляется? Зельдович? Это Зельдович нарушил сухой закон? Что за бред сивой кобылы? Этого не было, не бывало, потому что этого не может быть никогда!

Наш Зельдович (имени-отчества сейчас не помню) действительно был придан нашему стройотряду в качестве воспитателя. Ему было лет тридцать с небольшим, внешность у него была заурядно-еврейская, и он единственный из всей этой начальственной компании каждый день интересовался тем, как мы устроились, как нам живётся, не может ли он нам чем-нибудь помочь. Вечером он обходил все спальни, проверяя, все ли на местах, и желал нам спокойной ночи. Одним словом, он вёл себя, как заботливая нянька, и мы к нему очень хорошо относились. Было видно, что это мягкий, добрый, интеллигентный человек, но немного бесхарактерный. Он даже выезжал вместе с нами на работу в поле и неумело ковырял тяжёлой мотыгой арбузные грядки. Смотреть на это было смешно и неловко, но ведь он искренне старался. Зельдович часто болтал с нами о том, о сём, и было абсолютно ясно, что он — последний человек, способный нарушить так называемый «сухой закон». Образ выпивохи никак с ним не вязался.

Так что же такое случилось? Командир отряда, этот сопливый комсомольский вожак, патетически поведал нам о том, что вчера, когда они всей компанией зашли в местный ресторан, Зельдович заказал бутылку сухого вина и выпил целый бокал. Тем самым он нарушил строгую дисциплину, которая до тех пор царила в стройотряде, и его необходимо наказать. А наказание за такое нарушение — немедленное отчисление из отряда. Вот и будьте любезны, товарищ Зельдович, отвечайте по всей строгости закона.

Сам бедный Зельдович стоял перед нами, рядом с нашими лихими комсомольскими вожаками и был похож на побитую собаку. Он даже и не пытался что-либо возражать или как-то сопротивляться. Когда ему как подсудимому предоставили последнее слово, он самым жалостным образом просил о снисхождении, обещал, что это не повторится и всё такое прочее. Смотреть на него и слушать его робкие оправдания было жалко и стыдно. Но в то же время у меня в душе нарастало чувство, будто я присутствую на суде инквизиции, в фашистском трибунале или на заседании чекистской тройки. Всё было предрешено заранее, и жертву ждал один конец — расстрел на месте без всякой жалости и снисхождения.

Я обвела глазами весь строй. Все девочки стояли, словно напуганные чем-то или кем-то. Они или боялись сказать что-то против, или не знали, как это сделать. Но когда я встретилась глазами с Катей и Надей Чернышовой, я поняла, что они испытывают то же чувство, что и я. Прямо у нас на глазах творилась чудовищная несправедливость.

Вопрос об отчислении поставили на голосование, и тут уж не помню, кто первый, кто второй, а может быть, мы все втроём закричали, что мы против и что мы этого не допустим.

Сопляки этого не ожидали. Они воображали, что перед ними покорное стадо бессловесных овечек — очень молодых девочек, которым они, в случае их сопротивления, они могут сильно попортить биографию. До начальства далеко, до Бога высоко, подвести под монастырь они любую дурочку сумеют, а главное — сумеют запугать. Например, тем, что девочку отчислят из института, если она не проголосует за отчисление Зельдовича из стройотряда.

Однако наше дружное выступление спутало все карты. Комсомольские вожди рассчитывали на единодушное одобрение их разбоя, но тут выскочили три «взрослые тётеньки» и всё опошлили. И вожди испугались. Они быстро сменили тактику и стали говорить, что они вовсе не настаивают на отчислении Зельдовича, а оставляют это на рассмотрение членов стройотряда. Тут мы снова все вместе и каждая по отдельности заговорили о том, какой Зельдович добрый и заботливый, внимательный, как тщательно он выполняет свои обязанности и т. д. Короче, стало ясно, что Зельдовича мы им на съедение не отдадим и обо всём расскажем в Москве, и эти мелкие пакостники настолько перепугались, что даже не смогли утвердить решение о выговоре Зельдовичу. Инцидент был «исперчен».

Скажу честно, положа руку на сердце: я понятие не имею, как бы я повела себя в этих обстоятельствах, если бы ещё не окончила институт, а была бы вот такой глупенькой и неопытной второкурсницей, как большинство этих девочек. (Кстати, среди них было много девочек из Средней Азии). Скорее всего, тоже бы стояла и помалкивала в тряпочку. Но в данной ситуации, когда мне бояться было нечего, я от всей души выступила в защиту справедливости. А эти сопливые говнюки именно потому испугались нас с Катей, что никак и ничем не могли нас ущучить, и кроме того, они знали, что Екатерина Гавриловна Анненкова — Катюшина мама.

Вечером, после работы к нам в спальню пришёл Зельдович. Он плакал и благодарил нас за то, что мы вступились за него. Ведь вместе с отчислением из стройотряда ему грозило исключение из партии (за невыполнение партийного поручения) и исключение из аспирантуры. Вся его карьера, которая ему как еврею далась дороже, чем другим, могла пойти под откос, и всё из-за этих гнусных гадёнышей. Мы его утешали и заверили его, что в Москве обязательно рассказали бы всё, как было, и выступили бы свидетелями в его защиту.

Подоплёка всей этой истории выяснилась очень быстро. Просветила нас по этому поводу всё та же Надя Чернышова. Дело было в том, что эта наша высоконравственная и дисциплинированная тройка — командир, комиссар, секретарь — давно задумала избавиться от Зельдовича. Он мешал забрать всю власть в свои руки и полноценно наслаждаться жизнью, то есть, освободить от работы пару-тройку своих профурсеток, чтобы они всегда были под рукой, устроить себе маленький гарем, убрать взрослого свидетеля своих пьянок и вакханалий и свободно распоряжаться деньгами стройотряда. А остальные девочки — быдло, по их мнению, — пусть вкалывают и живут, как умеют.

Зельдовича надо было на чём-то подловить, вот они и подловили его на этом «сухом законе». Они зазвали его в ресторан, заказали бутылку вина, налили ему, подождали, пока он выпьет, а сами пить не стали. Чего проще-то? Конечно, будь на месте интеллигентного и хилого еврея Зельдовича какой-нибудь крепкий Петров или Сидоров, он просто набил бы им их сопливые морды или возглавил бы эту юную банду. А тут всё очень незатейливо: сковырнули этого жида-надоедалу, и живи, как душа пожелает. В общем, для нас это был наглядный урок фашизма и антисемитизма, и я всегда с отвращением вспоминаю этот эпизод.

***

Мне было необходимо вернуться в Москву до 11 августа, потому что с этого дня начиналась моя работа в магазине, но Катюша могла приехать домой вместе со всеми остальными. Совсем незадолго до отъезда я неудачно спрыгнула с грузовика и сильно вывихнула лодыжку. Кажется, после этого я даже день-другой совсем не выходила на работу или дежурила на кухне. За билетом в Москву съездил наш бравый комиссар и купил его без труда. У меня сложилось впечатление, что наша «головка» просто жаждет отделаться от меня поскорее. Во всяком случае, они были все очень предупредительны со мной — верно, боялись, что я приеду в Москву и наябедничаю на них. Мне даже не пришлось идти пешком до пристани, потому что меня посадил к себе на спину самый толстый и самый сильный из наших парней и донёс до пристани. Кстати, с этим Виталиком произошла забавная история. Когда мы грузили ящики с помидорами на баржи, рядом с нами трудились «мэсята», и у нас возникло соревнование, кто больше и быстрее погрузит. Этот наш большой и сильный Виталик брал сразу по нескольку ящиков и нёс их к барже, а тут ему нагрузили на руки сразу штук десять ящиков, так что он даже не мог видеть, куда он идёт. Увидев это, хитрые «мэсята» завернули его вместе с грузом и повели к своей барже. Кряхтя от усилий, он прошёл уже больше половины пути, но наши заметили это безобразие, подбежали к нему и стали заворачивать в нашу сторону. Бедный Виталик, обливаясь потом, крутился с этими ящиками на месте, не понимая, куда ему надо идти и чуть не бросил все свои ящики на землю.

Итак, я распласталась на спине у Виталика, ноги мои торчали в разные стороны, так как Виталик подхватил меня под коленки, а на ногах красовались домашние мягкие тапочки ядовито-зелёного цвета, поскольку из-за своего вывиха я никакой другой обуви надеть не могла. Одета я была в чудесное платье с огромной розой как раз на заду. Весь стройотряд вышел полюбоваться на эту великолепную картину, помирая с хохоту. Командир и комиссар несли мои вещи. Они посадили меня в поезд и так приветливо махали мне рукам и на прощанье, что я подумала: крепко же они меня боятся.

Вот в эдаком прекрасном виде я прибыла в Москву на Павелецкий вокзал, где меня встретил папа. Он постыдился везти меня в метро, и мы взяли такси. Через день я уже в нормальной обуви вышла на работу.

Фотографии к статье «Воспоминания Ждановой Татьяны Львовны о Московском Полиграфическом Институте (МПИ)»:

© Жданова Татьяна Львовна
В рубрике: Мемуары. Постоянная ссылка.

Обсуждения:

One Response to Мы, книговеды!

  1. avatar Татьяна:

    Татьяна Львовна! Благодарю Вас за теплые воспоминания О Глебе Перепелкине. Мне довелось учиться у него… Я — выпускница Ленинградского филиала МПИ, редакторский факультет. 1970 года…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *