Мы, книговеды!

После третьего курса мы должны были проходить практику в крупных книготорговых объединениях или на книжных базах. Наша крепко сбитая компания проходила практику в «Союзкниге», в разных её отделах. Мы с Катюшей попали в отдел подписных изданий.

Союзкнига была самой большой оптовой книготорговой организацией, распределявшей книжную продукцию по всему Советскому Союзу. Её сотрудники, особенно начальники отделов, попросту сидели на золоте. При тогдашнем книжном дефиците любой, кто мог раздобыть мало—мальски приличную литературу, имел огромное преимущество перед теми, у кого книг не было. Не обязательно, чтобы это были деньги, даже в подавляющем большинстве случаев не деньги. Также нельзя было сказать, что это был голый бартер: мол, я тебе дефицитную книжку, а ты мне модные сапоги. Нет, это скорее были знакомства, а проще — блат. За хорошие книги можно было без очереди влезть в кооператив или попасть к хорошему врачу-специалисту, или устроить ребёнка в престижную школу, или… Ну, в общем, всё что душа пожелает. За хорошие же подписные издания можно было пожелать луну с неба.

Отдел подписных изданий в Союзкниге возглавляла Вера Алексеевна Майорова. Говорили, что она в своё время была директором букинистического магазина. Мне она не очень понравилась: такая самоуверенная, такая самовластная, такая самоуправная — прямо Екатерина Вторая. Меня она постоянно стремилась загрузить работой, которая была мне совсем не по душе — не то что в книжном магазине. Я печатала на машинке какие-то списки, заполняла скучные бланки. Интересных книг под руками не было, интересных людей рядом — тоже. Мало того, всех наших остальных девочек начальники отделов отпускали после двух часов дня, а меня Майорова держала до шести часов вечера, и я просто подыхала от тоски. Женщины в отделе все были намного старше меня, и все — заядлые сплетницы. Если одна из них выходила из комнаты, то остальные пять начинали зло сплетничать о ней. Потом та возвращалась, выходила следующая, и оставшиеся чесали языки уже по её поводу. Меня их трепотня доводила до умоисступления, и я очень часто убегала в курилку, чтобы не слушать их разговоров. Однажды Майорова меня спросила:

— Таня, а что вы курите?

Я поняла, что она спрашивает меня о том, п о ч е м у я курю, но меня так и подмывало ответить ей: «Шипку» и «Солнышко»! Однако, поскольку я не умела хамить старшим, я постаралась дать ей понять, что курю от тоски и что мне здесь делать особо нечего. После этого она ко мне относиться лучше не стала.

Мало и этого. Моей Катюше, можно сказать, необыкновенно повезло: она умудрилась заболеть свинкой. Свинка в двадцатилетнем возрасте — очень серьёзная болезнь. У Кати была очень высокая температура, которая держалась достаточно долго, а потом у неё был карантин, и практику в этой окаянной Союзкниге она так и не прошла. В результате я с Катей уехала в свой любимый Геленджик отдыхать, не доработав дня два в Союзкниге и не получив от Майоровой никаких характеристик. Мы распрекрасно отдохнули у своей прежней хозяйки Юлии Фёдоровны и в конце августа вернулись домой.

В Москве нас с Катей ждал наш родной институт, а в нём — Говоров. Говоров, злой, как пёс, потому что эта противная Майорова из Союзкниги наговорила ему на нас с Катей Бог весть что, особенно на меня. А что я такого сделала? Ну, смылась на каникулы на два дня раньше, потому что у нас билеты были на это число, вот и всё. А сколько я напахала на эту самую Майорову? Но наш Александр Алексеевич не желал ничего слушать. Он задрал свой широкий нос и перестал нас с Катей замечать. И на кого обиделся, старый дурак? На двух девчонок. Ну да чего с него спрашивать. Он обижался на нас месяца два, но перед Новым Годом мы помирились.

***

На третьем курсе произошли ещё два важных события, которые пришлись на конец апреля — начало мая 1968 года. Во-первых, моя подруга детства Галя вышла замуж. Во-вторых, я вместе с моими институтскими подругами съездила в Ленинград

Это была замечательная поездка, и я всегда радовалась, что не отказалась от неё ради Галкиной свадьбы. А получилось так: наша вторая группа умудрилась выйти на первое место в каком-то профсоюзном соревновании, о котором я ничего вовсе не слыхала. В награду она получила возможность съездить на неделю в Ленинград бесплатно или совсем бесплатно. Однако не все из второй группы смогли поехать, поэтому мы, что называется, «примазались к компании» и были очень этому рады. Из нашей группы, помнится, поехали мы с Катей, Нелли Шапиро и Рита Березовская. Возглавляла нашу группу какая-то профсоюзная дама из нашего института — кстати, очень милая и очень заботливая по отношению к нам. Но самое главное, с нами поехала наша англичанка Нина Исидоровна, и это было просто замечательно.

На Ленинградском вокзале меня и Катю в путешествие провожал мой папа. По своему обыкновению, он был слегка навеселе и посему резвился вовсю. Когда мы прошли в вагон, папа прижался к вагонному окну своим носом, чуть не расплющив его, а потом ещё показал нам язык. Мне, как всегда, было стыдно за такое его поведение, а вот девочкам и Нине Исидоровне мой папа чрезвычайно понравился.

Дорога прошла в болтовне и веселье. Устроились мы в достаточно старой гостинице где-то на Литейном проспекте. Мне кажется, нас было всего человек двадцать, и в каждой комнате поселились шесть-восемь девочек. Сейчас это кажется диким, а тогда мы были молоды, и нам всё было хорошо и удобно.

Эта поездка оказалась совершенно особенной, благодаря одному замечательному человеку — Глебу Борисовичу Перепёлкину. Он преподавал историю искусств на вечернем или заочном отделении нашего института в Ленинграде. Я не знаю и не помню, какие научные звания были у Глеба Борисовича, но такого эрудированного специалиста в области искусствоведения мне ни до того, ни после встречать не приходилось.

Внешний вид у нашего уважаемого Глеба Борисовича был немного странный: небольшого росточка, довольно субтильный, в двояковыпуклых очках, на круглой голове — шляпа, которая казалась ему мала, на ногах — парусиновые туфли. Говорили, что после смерти матери он остался совсем один, и о нём заботились женщины, его сотрудницы, иначе бы он ходил вообще неизвестно в чём и неизвестно чем питался. Во всяком случае, за то время, пока мы имели счастье общаться с ним, мы ни разу не сподобились увидеть, как Глеб Борисович кушает. Наши девочки поинтересовались у него, почему он целыми днями ходит с нами и ничего не ест, а он ответил: «Я так привык».

Надо отдать ему должное: он так интересно рассказывал, что даже мы забывали о еде. Что я помню из его рассказов? Ну, например, Глеб Борисович водил нас по Невскому проспекту и указал нам на какой-то дом. Своим высоковатым голосом он спросил нас: «Вы видите этот дом? Вы можете выделить более позднюю пристройку на верху этого дома?» Мы дружно пялили глаза и ровно ничего не замечали. «Ну, как же, — сказал Глеб Борисович, — вы посмотрите повнимательнее и сразу увидите, что два верхних этажа надстроены позже. Они сооружены совсем в другом стиле».

Или же он указывал нам на прелестный балкон-фонарик на одном из старинных домов и сообщал: «В романе Мережковского описано, как царь Александр Первый входит на этот эркер. Это анахронизм. Во времена Александра этого эркера ещё не существовало, он был пристроен позже».

Глеб Борисович водил нас тем путём, по которому Александр Блок возвращался домой от своей возлюбленной-актрисы. Он рассказывал нам об актёре Максимове, который так умел носить на сцене фрак или мундир, что аристократы и вояки специально ходили в театр, дабы научиться у него этому мастерству. Он учил нас запоминать произведения искусства, в частности скульптуру, таким образом: надо смотреть на них, а потом, закрыв глаза, мысленно воспроизводить их перед собой. Если что-то не запомнилось, снова посмотреть и снова вообразить себе произведение с закрытыми глазами, и так до тех пор пока не запомнишь все детали.

Но самое интересное произошло в музее, когда Глеб Борисович предложил нам выделить чужеродный элемент в картине Рафаэля «Святое семейство с безбородым Иосифом» или «Мадонна с безбородым Иосифом». Кажется, это единственная картина, где Иосиф изображён без бороды. Разумеется, мы сами ничего такого чужеродного в картине не обнаружили, и тогда Глеб Борисович сказал нам: «Ну посмотрите же на этот зелёный шарф. Сразу бросается в глаза, что он здесь лишний и написан чужой рукой. Заметьте, какой у него грубый цвет, который никак не сочетается с другими цветами этого полотна». И мы тут же прозрели и увидели: да, лишний, да, действительно не сочетается.

Когда мы бывали с Глебом Борисовичем в музеях, вокруг нас тут же собиралась толпа, благоговейно внимавшая его словам. Надо отметить, что Глеб Борисович говорил так, будто перед ним были вполне взрослые и подготовленные слушатели, и нам приходилось тянуть свои мозги в попытках угнаться за его мыслью. Это было трудно, но интересно и полезно. Он не делал скидки на нашу молодость и наше невежество. Не знаю, как другим, но мне это очень нравилось.

Глеб Борисович знал не только русское и западноевропейское искусство и помнил, где какое произведение хранится, но также был знатоком и восточного искусства. Он то и дело упоминал, что в Самарканде находится то-то и то то, а в Бухаре то-то и то то, а в Каирском музее что-то ещё. В общем, он представлял собой ходячую энциклопедию изобразительного искусства, и я очень рада, что мне посчастливилось встретиться с таким замечательным человеком.

***

Завтракали мы обычно в гостинице, а обедали и ужинали, где придётся. Помню, мы с Катюшей часто забегали в кафе «Норд» (или «Северное») и ели там очень вкусные пирожки с бульоном. Как-то раз или два посетили какую-то столовку, и там я впервые откушала холодный борщ, который мне чрезвычайно полюбился.

Очень было приятно, что с нами поехала наша Нина Исидоровна. Она была совершенно неустанной и бодро носилась вместе с нами по всему Питеру в своей голубой, в цвет глаз, куртке, короткой юбке и туфлях на высоких каблуках. Она была значительно старше нас, но мы быстро уставали от этой беготни, а она нас подбадривала. Весна была довольно прохладной, в Питере всегда ветрено, и я завидовала Нине Исидоровне, потому что у неё была такая тёплая куртка, но она и сама была очень тёплым человеком — и в прямом, и в переносном смысле. Если она брала тебя под руку, тебе тут же становилось теплее; если она подбадривала тебя добрым словом, становилось теплее на сердце. Исключительная женщина!

Нам удалось побывать не только в Эрмитаже, но и в его сокровищнице. Там мне больше всего запомнился огромный сервиз, персон эдак на сорок, принадлежавший Анне Иоанновне, и кольцо с камнем «тигровый глаз», принадлежавший одному из братьев Орловых. К сожалению, больше случая побывать в сокровищнице Эрмитажа мне пока не представилось.

Для меня эта поездка имела очень большое значение. Она расширила мой кругозор, познакомила меня с человеком огромной эрудиции и вообще повысила мой КУР (коэффициент умственного развития), как говаривал Валерик Морозов, муж моей подружки и наш сосед. Я всегда вспоминаю эту поездку с большим удовольствием.

Фотографии к статье «Воспоминания Ждановой Татьяны Львовны о Московском Полиграфическом Институте (МПИ)»:

© Жданова Татьяна Львовна
В рубрике: Мемуары. Постоянная ссылка.

Обсуждения:

One Response to Мы, книговеды!

  1. avatar Татьяна:

    Татьяна Львовна! Благодарю Вас за теплые воспоминания О Глебе Перепелкине. Мне довелось учиться у него… Я — выпускница Ленинградского филиала МПИ, редакторский факультет. 1970 года…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *