Мы, книговеды!

ТРЕТИЙ КУРС. ПОЕЗДКА В ЛЕНИНГРАД.

Мне кажется, наш второй курс был самым интересным из всего времени нашего образования. На третьем курсе нам ввели предметы, которые меня совсем не интересовали — например, бухучёт или политэкономию, а также практическое книговедение. Последний предмет мог бы быть интересным, но его читали люди, пришедшие со стороны, даже не всегда преподаватели по своей профессии — дело-то было абсолютно новое. Вот они и делали его, как умели. Среди них, пожалуй, выделялся только Раскин, читавший нам курс сельскохозяйственной литературы. Сам он был высоким, интересным, очень приятным мужчиной, да и слушать его было совсем не скучно.

Экономику книжной торговли у нас вела некая Наталья Юрьевна Жур. Вот это была, я вам скажу, штучка. Откуда она взялась в нашем институте, понятия не имею. На меня она действовала, как электрический разряд не очень большой силы-то есть, насмерть не убивала, но раздражала постоянно. Она была вся какая-то крученая-верченая, говорила быстро и невнятно. На вид — очень хорошенькая, с красивыми почти фиалковыми глазками, мелкими, тесно поставленными зубками, тёмными пушистыми волосами, изящной фигуркой, да и лет ей было немного, мне кажется, тридцать пять — тридцать семь. Она много курила и много болтала и всё не по делу. Её тарахтенье, улыбочки, ужимочки, насмешечки ужасно действовали мне на нервы. Сама-то я большая любительница посмешить и посмеяться, но её потуги на юмор казались мне глупыми и никчёмными. Никакую экономику мы у неё выучить не могли, во всяком случае, я не могла, а как остальные — просто не знаю. У Журихи свою оценку можно было и выплакать, что я однажды и сделала, иначе мне не дали бы повышенную стипендию, которая была мне нужна позарез (и мне до сих пор стыдно об этом вспоминать). Некоторые из наших девочек (Ира Винокурова, например) умудрялись с ней ладить и даже приходили к ней домой, в дом на углу Тверского бульвара и Малой Никитской улицы. Мне тоже довелось однажды там побывать (кажется, она давала нам дома консультацию), и её квартира произвела на меня очень странное впечатление, как и её хозяйка. У меня осталось впечатление, что из одной комнаты в другую там вела лесенка и что в комнатах были ниши, похожие на заложенные кирпичом окна с закруглённым верхом. В одной из комнат с белёными стенами сидела на диване или на кровати старушка в черном — вроде бы мать. Как мы учили и сдавали эту самую экономику книжной торговли, так до сих пор и понять не могу.

Политэкономия была не самым противным из обществоведческих наук. Политэкономия капитализма вообще пелась, как песня: «товар-деньги-товар» или «деньги-товар-деньги», что ещё красивее. Политэкономию социализма надо было излагать от противного: всё наоборот. У буржуев — частная собственность, у нас — общественная, у них — стихийное производство, а у нас — плановое, ну и так далее. Если знаешь политэкономию капитализма, то про социализм всегда можешь что-нибудь провякать. Преподавал нам политэкономию Анатолий Михайлович Радаев — немолодой, очень полный мужчина с протезом вместо одной ноги, которую он потерял то ли на фронте, то ли в катастрофе. Именно у него на экзамене с нами приключился один курьёз.

Катя, Оля Аверкова и я готовились к экзамену по политэкономии капитализма достаточно усердно. Мы с Ольгой старательно писали шпаргалки, а Катя, как обычно, дрыхла, отворотившись носом к стене. Когда мы пошли сдавать наш экзамен, то ответы на чётные вопросы положила к себе в карман Оля. Ответы на нечётные вопросы я взяла себе. Первой в аудиторию, где шёл экзамен, должна была войти Ольга, я — вслед за ней и сесть позади неё, а потом уже Катя, которой следовало занять место рядом с Олей. Ну, а дальше нам предстояло действовать по обстановке. Казалось бы, чего уж проще?

Однако, когда настал мой черёд и я вошла в аудиторию, первое, что я увидела, были наши драгоценные шпаргалки, веером разлетевшиеся по полу рядом со столом, где сидела Ольга, элегантно положив ножку на ножку и покачивая носком белой туфельки, на которую лёгкой бабочкой присела одна из шпаргалок. Ольга незамутнённым взглядом взирала на Радаева и на его вопрос: «Это чьё? Ваше?», столь же невозмутимо ответила: «Это? Это не моё» и снова качнула туфелькой.

Я покрылась холодным потом, взяла билет и села на место позади Ольги, но сосредоточиться не могла. Белые листки на полу не давали мне покоя. Вошла Катя, взяла билет, села рядом с Ольгой. Не знаю, что она чувствовала, но мне она послужила щитом, и я смогла хотя бы слазать к себе в карман за остальными шпаргалками. Как я передала им шпаргалки, я не помню. Я даже не помню, воспользовалась ли я сама своей собственной шпаргалкой.

Несмотря на такой афронт, свои четвёрки-пятёрки мы получили. Всё же не зря мы строчили эти чёртовы шпоры. Но что же случилось с Ольгой? Оказывается, она сослепу не заметила, что в её столе не было дна. Там было только отверстие от отсутствующего ящика. Когда Ольга вынула шпоры из кармана и решила положить их в стол, она просто-напросто бросила их на пол. До сих пор не могу понять, как у неё хватило духу не впасть в панику после такого удара судьбы и с ясными глазами отрицать свою причастность к этим злосчастным шпаргалкам. Наверное, для этого надо иметь настоящий сибирский характер, как у нашей Оли. Хорошо ещё, что Радаев был славным дядькой и не стал «углубливать» ситуацию.

Второй случай произошёл только со мной одной, когда мы сдавали политэкономию социализма. Я спокойно отвечала на какой-то вопрос и считала, что выдала всё полагающееся, как вдруг Анатолий Михайлович сказал, чтобы я назвала какую-то формулу, про которую и слыхом не слыхивала. Я очень разволновалась, вытаращила на него глаза и заплакала самым натуральным образом — честное слово, не нарочно, просто от обиды или скорее досады. А вот он прямо испугался, предложил мне выйти, подумать и успокоиться. Я пулей выскочила в коридор, там меня окружили девочки: «Что с тобой такое?» Впервые в жизни мои слёзы высохли мгновенно. Девочки показали мне эту самую формулу, я её запомнила, пошла в туалет, умылась, высморкалась, вернулась к Радаеву и выдала ему свои знания. Он сидел в раздумье, колеблясь, поставить ли мне четыре или пять. В конце концов, он спросил у Гали Альтшиль, с которой мы обычно ходили сдавать под конец: «Ну, что скажете? Она — меня, или я — её?» «Она, она — вас!» — убедительно сказала Галя, и добрый человек поставил мне пятёрку, вторую в жизни, за которую мне было стыдно.

***

Кажется, на третьем же курсе нам стали читать курс библиотековедения. Читала нам его одна милая немолодая дама, имени которой я не помню. Нам этот предмет казался довольно скучным, и в один прекрасный день мы с Люсей Виноградовой решили лекцию по библиотековедению прогулять. При этом мы никуда далеко и не ушли — просто спрятались в соседней пустой аудитории. Мы даже не взяли с собой наши сумки.

Так вот, мы с Люсей уединились на целых два часа в этой аудитории и предались своему самому любимому занятию — исступлённому трёпу. Побейте меня палкой, поставьте к стенке, поднимите на дыбе — и я не вспомню, о чём мы так самозабвенно трепались. Однако в то время потребность излить душу друг другу была так велика, что нам с Люсей никогда не хватало времени, чтобы исчерпать все свои темы для беседы, и ещё находились новые. В общем, мы наслаждались нашей беседой и нашей свободой, только вот через некоторое время захотелось есть. Поскольку мы были прогульщицами, путь в столовку нам был закрыт. Оставалось только дождаться перерыва между лекциями, быстро заскочить в аудиторию и взять мою сумку, где лежали бутерброды.

Так мы и сделали. Прозвенел звонок, я немного подождала, чтобы наша преподавательница ушла, а потом быстро вбежала в соседнюю аудиторию, но почему-то не взяла свою сумку, а лишь выхватила оттуда пакет с бутербродами и быстро вернулась в аудиторию, где меня ждала Люся. Тут же прозвенел звонок, возвещавший о начале занятий. Тут я с нетерпением стала разворачивать свёрток с бутербродами и — о, ужас! — вместо вожделенных бутербродов увидела светло-зелёную ночную рубашку из шёлкового трикотажа!!! Люся онемела от удивления, да и мне самой понадобилось некоторое время, чтобы ко мне вернулся дар речи и я смогла поведать ей, что я провела эту ночь у Кати, что она подарила мне эту окаянную рубашку со своего плеча и что она же навертела мне бутерброды и положила их в такой же пакет, в каком была рубашка. А я, как последняя дура, схватила не тот пакет, и теперь нам предстоит ещё полтора часа наслаждаться нашей беседой, но с голодным брюхом. В самом деле, не могла же я вернуться и попросить разрешения поменять пакетики!

В довершении нашего бездарного прогула я ещё умудрилась наткнуться на нашу преподавательницу в туалете, куда после трёхчасовой отсидки мне всё же пришлось забежать. Мне было очень неудобно встретиться с ней глазами. Зато с Люсей мы успели наговориться дня на два вперёд.

А ещё раз мы с Люсей умудрились затрепаться так, что и рассказать стыдно. На каких-то занятиях по физкультуре нас повели в бассейн. Естественно, мы разделись, взяли свои купальники и отправились в душевую. Однако по дороге туда, мы с Люсей, продолжали какой-то потрясающе интересный разговор, который завязался ещё в автобусе, и мы с ней умудрились проскочить мимо двери душевой и прямёхонько по коридору вышли к бассейну — в чём мать родила. Слава Богу, никто не успел обратить на нас внимания, а мы секунду в недоумении взирали друг на друга — мол, как это у нас получилось? — а потом опрометью кинулись обратно, давясь от хохота. Если бы мне сейчас хоть кто-нибудь намекнул, о чём таком мы так душевно беседовали!

***

Фотографии к статье «Воспоминания Ждановой Татьяны Львовны о Московском Полиграфическом Институте (МПИ)»:

© Жданова Татьяна Львовна
В рубрике: Мемуары. Постоянная ссылка.

Обсуждения:

One Response to Мы, книговеды!

  1. avatar Татьяна:

    Татьяна Львовна! Благодарю Вас за теплые воспоминания О Глебе Перепелкине. Мне довелось учиться у него… Я — выпускница Ленинградского филиала МПИ, редакторский факультет. 1970 года…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *