Мы, книговеды!

Если я правильно помню, именно на втором курсе я пригласила Александра Алексеевича вместе с нашими девочками на свой день рождения. Кажется, эту идею мне подала Люся Виноградова. Не она ли мне сказала: «А ты пригласи Александра Алексеевича»? Мне не верилось, что он согласится придти, но он пришёл. Тут уж я совсем раздулась от радости и гордости: как же, любимый преподаватель оказал мне такую честь! Он тут же нашёл общий язык с моим папой. Вообще, Говоров чувствовал себя в нашей компании, как рыба в воде. Мы веселились и шутили, а папа спел свою коронную застольную песню «Крошка Жаней» и вызвал всеобщее восхищение.

Я потушила в духовке огромного гуся, начинённого яблоками и черносливом, вместе с кислой капустой. Наверное, гусь выглядел грандиозно, потому что на следующий день в институте Говоров вручил мне библиографическую карточку, на которой его чётким почерком было написано такое стихотворение:

Я признаться не боюсь,
Меня сразил Танюшин гусь.
И по этому гусю
Истомил я душу всю.

Как он сам потом проговорился, его поразил, разумеется, не столько сам гусь, сколько моя самостоятельность. У остальных наших девочек были мамы, они и готовили им дни рождения. Я же делала всё сама. С этого дня Говоров стал непременным участником всех наших сборищ и пирушек. Конечно, им с Люсей было удобнее и спокойнее быть вместе среди нас. А мне ужасно льстило, что мой любимый преподаватель вот так запросто бывает у меня в гостях.

19 декабря 1967 года вышла замуж Катя. Теперь она жила вместе с Володькой Полуниными и своей бабушкой в их комнате на Профсоюзной улице. Честно говоря, брак этот даже тогда казался мне (да и другим тоже) каким-то ненадёжным и безрассудным. И Катя, и Вовка относились к совместной жизни, как к детской игре. Свою настоящую свадьбу они сыграли в обществе Катиных школьных друзей, а потом мы праздновали их бракосочетание уже у меня. Я с удовольствием взяла на себя все хлопоты по подготовке праздничного стола, хотя многие из девчонок посчитали меня просто ненормальной. Но я и тогда любила и сейчас люблю принимать гостей, и это мне совсем не в тягость. По-моему, ко мне тогда привалила почти вся наша первая группа. Прибыла Катя в своём свадьбишном белом костюме и с Володькой под руку. Вовку мы вскорости отправили спать на диван в соседской комнате, а сами веселились, как обычно.

Вроде бы в это самое время Ольга Антонова закрутила небольшой роман с Игорем Григоряном. Как-то раз она попыталась усадить его рядом с собой в наши тесные ряды, но, встретив наш дружный молчаливый отпор, произнесла своим звучным голосом: «Игорь, девочка моя, нас здесь не понимают», — и увеялась со своим неудачным поклонником в другое место. Потом этот роман увял и засох как-то сам собой, незаметно для остальных.

Короче говоря, мы все вступили в ту пору, когда личная жизнь перестаёт быть детскими мечтами и становится реальностью, и каждая из нас справлялась со своими обстоятельствами, как могла.

***

Кажется, именно на втором курсе Говоров провёл повальную проверку наших научных способностей. Каждой из нас он дал достаточно серьёзное задание по истории отечественного книгоиздания и книжной торговли. Помнится, Галя Альтшиль писала работу о А. Б. Халатове, который в 20–30 годы был председателем правления Госиздата и ОГИЗА РСФСР. Люся Виноградова писала о другом выдающемся книжном деятеле Муратове, а я, как уже упоминалось, — о Г. И. Поршневе. Я искала материал в Ленинской библиотеке, заказывала книги из хранения и получала их в читальном зале в доме Пашкова. Я работала на галерее на втором этаже и по длинному подземному переходу ходила в библиотечную столовку есть сосиски и пить кофе с молоком. Мне довелось даже встретиться с дочерью Г. И. Поршнева Галиной Георгиевной, работавшей в библиотеке ЦДРИ. А вывел меня на неё, если не ошибаюсь, тот самый А. Хржановский, киношник и сценарист, отец которого одно время сотрудничал с Поршневым.

Первое, что попало мне в руки, была статья Сутоцкого и Поливановского в одной из газет тридцатых годов, где они дружно ругали Г. И. Поршнева и его деятельность. По их словам, в книжном деле он был чистый вредитель. Поливановский — это наш драгоценный Сергей Ерофеевич, многолетний и несменяемый директор Москниги, что придавало всей ситуации пикантный характер. Фамилия Сутоцкий мне ничего не говорила и не говорит, а вот Поливановский… Однако в то время я и про Поливановского ничего не знала, для меня это была просто фамилия.

В результате у меня получилось что-то вроде статьи, и Говоров даже ходил показывать её кому-то в журнале «Советская книжная торговля», но там не захотели порочить имя уважаемого человека и ничего публиковать не стали.

Вообще же эта самостоятельная работа сильно «приподняла меня над самой собой», и я зауважала себя ещё больше. Другие девочки, почти все, старательно работали над своими темами и приносили Говорову готовый материал в зубах. Александр Алексеевич для каждой из нас находил время, чтобы обсудить её работу, поправить, дать совет. Помню, я про себя удивлялась, как это он всё помнит. Для меня большой радостью было дождаться своей очереди, усесться перед ним со своими бумажками, показать ему, что мне удалось ещё нарыть, и выслушать его похвалу. После беседы с Александром Алексеевичем я, вся окрылённая, бежала рыть дальше. Казалось, этому счастью не будет конца.

***

В общем, на втором курсе произошло много важных событий, которые так или иначе определили дальнейшую жизнь каждой из нас. И, как мне кажется, именно в зимнюю сессию 1966–1967 года мы сдавали последний экзамен по зарубежной литературе — по зарубежной литературе двадцатого века. Именно тогда мне пришлось проявить чудеса изворотливости. Разумеется, весь объём литературы, который нам полагалось одолеть, я прочитать не успела. В программе было достаточное количество произведений, которые и читать-то не хотелось. В основном это были произведения чешских, польских, болгарских писателей. Я сильно надеялась на то, что мне вся эта скукотища не достанется. Честно говоря, творчество писателей двадцатого века, включённое в нашу программу, меня не слишком вдохновляло. Правда, я одолела Анатоля Франса, Ромэна Роллана, Барбюса, Драйзера и даже Хемингуэя, которого мы с нашей Кардо-Сысоевой дружно недолюбливали. У Марины Фёдоровны я числилась на хорошем счету, и мне хотелось бы блеснуть перед ней чешуёй по поводу значительного произведения какого-нибудь солидного автора

Обычно я шла сдавать одной из последних. Пока околачиваешься в коридоре, наслушаешься всего: как преподаватель спрашивает, на что обращает особое внимание, какие заковыристые вопросы задаёт. Кроме того, проконсультируешься у остальных по тем вопросам, какие не успела подготовить, да и преподаватель, глядишь, под конец выдохнется. Такой же тактики обычно придерживалась и Галя Альтшиль, поэтому мы с ней обычно оказывались в числе последних. Так случилось и на этот раз. За время своего шатания и курения в коридоре я успела допросить Олю Куликову по поводу романа болгарского писателя Димова «Табак» и до сих пор помню, как толково и грамотно Оля пересказала мне его содержание, не задерживаясь на частностях и отмечая все главные поворотные моменты сюжета. У кого-то я спросила ещё о чём то, кому-то сама что-то рассказала. В общем, всё как всегда.

Наконец, я вошла в аудиторию, где Марина Фёдоровна принимала экзамен. Бодро схватила какой-то билет и поняла, что перехитрила сама себя. Дело в том, что некоторые преподаватели кладут те билеты, которые уже были вытянуты, снова на стол, а некоторые этого не делают. Кардо-Сысоева, по-видимому, так не поступала. В результате оказалось, что билеты, в которых были вопросы, касающиеся крупных произведений, все разобраны, а осталась какая-то мелочь. Вот и в моём билете было два вопроса: первый — образ Норы из пьесы Ибсена «Кукольный дом», а второй — что-то о романе польской писательницы Ванды Василевской «Люди на перепутье». Разгуляться мне здесь было решительно негде. О пьесе Ибсена, хотя я её и читала, много не расскажешь, роман же Василевской я и в руках-то не держала. Что было делать? Не могла же я позориться перед Мариной Фёдоровной. И я пошла на большую хитрость: рассказывая об Ибсеновской Норе, я сказала, что порой её образ достигает духовных высот Аннеты Ривьер. Это был ловкий ход, ведь Марина Фёдоровна обожала этот персонаж. И с этого момента мы уже ни о чём другом не говорили, кроме как об Аннете Ривьер — главной героине неподъёмного романа Ромэна Роллана «Очарованная душа». В течение двадцати минут мы дружно пели дифирамбы этой мужественной и самостоятельной женщине и восторгались всеми гранями её характера. Кажется, попутно мы хорошенько пнули мадам Бовари, которая была здесь вовсе не причём, но являлась полной противоположностью нашей любимой героине. Когда мы обе, наконец, иссякли, Марина Фёдоровна взяла мою зачётку и уже приготовилась поставить мне пятёрку, но вдруг вспомнила: «Да, ведь у вас там второй вопрос, что там такое? Ванда Василевская? Ну, надеюсь, вы всё это читали. Ладно, вы и так сегодня много ответили. Я ставлю вам заслуженную пятёрку».

Разумеется, у меня камень с души свалился. Мне удалось сохранить лицо перед любимым и уважаемым преподавателем и не осрамиться перед своими коллежанками. Помог же мне в этом хорошо рассчитанный психологический трюк.

***

К этому времени Александр Алексеевич уже достаточно хорошо знал нас. Мало того, что мы достаточно часто встречались, что называется, в неформальной обстановке, он успел уже проверить наши интеллектуальные способности. Мы писали у него курсовые работы, а кроме того, мы выполняли различные его поручения: писали статьи, рассказы, брали интервью.

Как-то раз он отправил нас с Катюшей взять интервью у известного советского поэта Якова Шведова, написавшего слова к знаменитой песне «Орлёнок»:

Орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца
И степи с высот огляди.
Навеки умолкли весёлые хлопцы,
В живых я остался один.

Товарищ Яков Шведов жил где-то рядом с проспектом Вернадского, чуть ли не на одной улице с моим братом Лёвой. Разумеется, мы предварительно позвонили Шведову по телефону, но, похоже, что он начисто забыл о нашей встрече, потому что, когда он открыл нам с Катей дверь, мы увидели пожилого мужчину в нижнем белье со спутанными остатками волос на голове и ещё не совсем проснувшегося. Он даже не сразу вспомнил, зачем мы к нему пришли. Потом вроде бы сообразил, что к чему, ушёл в другую комнату и вернулся уже в брюках, но с незастёгнутой ширинкой. Шведов рассказал нам о книжных магазинах, которые существовали в двадцатые годы в Москве и назывались «Красные всходы». Многие молодые поэты того времени, и Шведов в том числе, сами стояли там за прилавком и продавали книги со своими собственными стихами. Это были маленькие, совсем малотиражные книжечки, но некоторые советские поэты прославились, благодаря им. Магазины считались комсомольскими, и их было всего четыре во всей Москве — по числу московских районов. Конечно, это было очень своеобразное явление, которое потом никогда не повторялось, и его стоило описать. Никакого магнитофона у нас с Катей не было, мы просто быстро записывали за Шведовым то, что он говорил. А потом, уже дома, я привела эти записи в порядок, то есть, записала весь материал в форме вопросов и ответов и отдала всё это Говорову. Александр Алексеевич подправил мои записи и прислал мне окончательный вариант по почте. Вместо благодарности, я испытала какое-то ревнивое чувство по отношению к своему бессмертному произведению. Но всё же у меня хватило ума написать Говорову маленькое письмецо, где я благодарила его за науку. Наше интервью было напечатано в журнале «Книжная торговля», и нам заплатили за него целых двадцать рублей. Мы честно поделили эти деньги пополам, и я тут же отправилась в большой колбасный магазин, располагавшийся в то время на углу улицы Пушкина и проезда Художественного театра (прямо напротив магазина «Педагогическая книга»), и купила там самой лучшей сырокопчёной колбасы по пять рублей шестьдесят копеек за килограмм. На что я потратила остальные деньги? Наверное, просто на жизнь.

В другой раз Говоров отправил меня, уже одну, к очень интересному человеку — Николаю Ивановичу Суровежину, в прошлом начальнику Торгового отдела Москниги. У него дома была собрана огромная коллекция из двадцати тысяч томов, украшением которой были девяносто изданий «Конька-Горбунка». Сам Николай Иванович был уже очень пожилым человеком, почти стариком. Он был высокого роста, а его жена — карманной женщиной, очень милой старушкой. Каждый четверг у них собирался литературный кружок, куда приходили разные люди, и каждый из этих четвергов посвящался какому-нибудь литературному событию. Кто-нибудь из постоянных посетителей делал небольшой доклад о герое дня, а потом читали вслух его произведения — стихи или прозу. На большом круглом столе лежала светлая скатерть, на которой приходящие в этот дом ставили свои подписи, а жена Николая Ивановича потом вышивала их разноцветными нитками. Я тоже поставила свою подпись на этой скатерти.

Моя статья была напечатана всё в том же журнале «Книжная торговля» в феврале 1968 года. Для этого же издания я, по предложению Говорова, написала рассказик «Красная рубашка», в котором присутствовал в качестве одного из героев Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич — знаменитый участник трёх революций. В рассказе он фигурировал в роли владельца книжного магазина, на складе которого хранилась нелегальная литература.

Вместо того чтобы написать под руководством Александра Алексеевича обычную курсовую работу, я вызвалась сделать перевод трёх глав из книги английского автора Фрэнка Мамби «Книгоиздание и книжная торговля» (F.Mumby. Publishing and Bookselling). Мне было очень трудно переводить эти три главы, потому что, помимо недостаточного знания английского языка, мне не хватало знания истории и реалий 18–19 веков. Тем не менее, я из кожи вон лезла, и мне это было страшно интересно. Кроме того, работая над переводом, я вдруг поняла, что это, пожалуй, единственная умственная работа, которой я способна заниматься в присутствии других людей. Они могли при этом разговаривать, заниматься какими-то делами, но они мне не мешали. И всё же трудно, очень трудно мне пришлось, и практически некому было мне помочь. Зато, когда я попросила папу съездить с моим переводом к Лёве, чтобы тот разъяснил мне одно-два непонятных места, мой маститый брат меня похвалил. А при встрече он даже погладил меня по голове и сказал: «Варит котелок, варит». И я очень этим гордилась.

Три главы из этой же книги, которые шли перед моими главами, переводила Нелка Шапиро, та самая рыженькая девушка, к которой и приревновала Галю Альтшиль. Книга была у нас одна на двоих, да ещё библиотечная, взятая из Иностранки, поэтому как-то раз Нелка зашла ко мне домой, чтобы взять эту книгу себе (ни о каких ксероксах мы тогда слыхом не слыхивали). Стоял конец тёплого мая, и Нелка пришла в лёгком красивом сарафанчике и в открытых сандалиях из золотой «кожи», которые очень эффектно смотрелись на её аккуратных ножках с наманикюренными ноготками, накрашенными бесцветным лаком. Мой папа увидел её в эдаком прелестном виде, и с тех пор она стала для него «та самая, в золотых туфельках»

Наш перевод должен был быть ещё и комментированным. Это означало, что нам следовало установить многие исторические личности, упомянутые в книге, и дать краткие описания их жизни и деятельности. Всю эту работу я проводила в Библиотеке Иностранной Литературы, в её новом здании на Котельнической набережной. Вообще мне там очень нравилось, но я не очень люблю работать в библиотеках. Мне как-то всегда милее и удобнее у себя дома. В Иностранке мне больше всего нравилась курилка. Там было чисто, уютно и было можно всласть болтать в полный голос, а не шёпотом, как в читальном зале.

Печатала же я свой бессмертный труд на старенькой пишущей машинке «Москва», которую мне щедро отвалил брат Лёва.

Фотографии к статье «Воспоминания Ждановой Татьяны Львовны о Московском Полиграфическом Институте (МПИ)»:

© Жданова Татьяна Львовна
В рубрике: Мемуары. Постоянная ссылка.

Обсуждения:

One Response to Мы, книговеды!

  1. avatar Татьяна:

    Татьяна Львовна! Благодарю Вас за теплые воспоминания О Глебе Перепелкине. Мне довелось учиться у него… Я — выпускница Ленинградского филиала МПИ, редакторский факультет. 1970 года…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *