Мы, книговеды!

После окончания второго курса мы проходили практику в московских книжных магазинах. Гале Альтшиль, Ире Винокуровой, Оле Антоновой, Люсе Виноградовой и мне выпала честь проходить практику в одном из самых крупных книжных магазинов Москвы — в магазине «Книжный мир» (ныне «Библиоглобус»). Некогда в этом двухэтажном помещении в начале Мясницкой улицы размещался магазин «Детский мир», и я даже помню, как мы там покупали какие-то туфельки для меня. Однако вскоре было построено новое большое здание «Детского мира» на Лубянской площади, а его прежнее здание занял магазин «Книжный мир».

Директором магазина был довольно представительный мужчина лет сорока пяти-пятидесяти по фамилии Воложин, которого знала вся книжная Москва. Нас поразила его манера курить. Во-первых, курил он почти беспрестанно, а во-вторых, он втягивал в себя большое количество дыма, делая подряд несколько глубоких затяжек, но выпускал из себя маленькую и тоненькую струйку дыма. Нас всех сильно интересовало: а куда он девал остальное? При первой встрече он беседовал с нами весьма неприветливо и не очень-то нам понравился. Он сказал, что он видел-перевидел множество практикантов, и все они — лодыри и прогульщики. Но мы-то вовсе не собирались лодырничать и прогуливать, поэтому подобное вступление нас просто оскорбило и сразу поставило в конфронтацию по отношению к Воложину.

А сама работа нам понравилась. Мы с Галей Альтшиль работали в отделе книг по искусству и были очень этим довольны. Лично мне было очень приятно находиться среди красивых альбомов и монографий по искусству, плакатов, репродукций и открыток, а также мне нравились покупатели, которые вежливо здоровались с нами, вежливо просили показать ту или иную книгу; нравилось помочь найти то, что им было нужно, упаковать книги, вручить их покупателю и выслушать слова благодарности.

Отделом искусства руководила молодая женщина, не старше тридцати лет, звали её Тоня. У нас с ней сложились очень хорошие отношения, она нам доверяла и даже иногда оставляла нас с Галей в отделе одних, и мы вполне справлялись. Конечно, мы частенько бегали в туалет покурить или в другие отделы, где работали наши девочки — например, в отдел художественной литературы, в котором работали Ира Винокурова и Оля Куликова. В те времена был огромный спрос на стихи, и тоненькие сборнички стихов Евтушенко, Вознесенского, Рождественского покупатели просто рвали из рук. Я не слишком увлекалась современной поэзией, а то могла бы спокойно купить все эти дефицитные издания. Рядом с нашим отделом находился также отдел подписных изданий, тоже золотое дно по тем временам. Там работала некая Галя Румянцева, которая впоследствии работала в одном отделе с моей Катей в Комитете по печати РСФСР. Кажется, мы заканчивали работу на час раньше. Конечно, у меня не было стойкой привычки работать целый день на одном месте, однако я это выдерживала.

Когда мы пришли на практику в «Книжный мир», меня назначили кем-то вроде старосты. Я должна была отвечать за дисциплину и посещаемость, а потому завела особую тетрадку, где отмечала, кто когда пришёл и ушёл. Не помню уж каким образом, но Воложин углядел, как наша Оля Антонова прогуливалась около магазина со своим знакомым молодым человеком. Воложин устроил нам по этому поводу целый выговор, обозвав при этом Олиного знакомца «лохматым», а я в отместку ему записала в своём журнале, что Антонова с 13:30 до 14:00 «гуляла с лохматым». Вот такая я была заноза.

Кстати, позже мы видели того же Воложина и других директоров известных московских книжных магазинов в нашем институте. Все они обучались на вечернем отделении нашего факультета, и во время сессии им приходилось частенько бывать в нашем институте. Странно было видеть этих уже немолодых людей в качестве студентов.

***

На втором курсе наши девы продолжали крутить свои романы, кто-то выходил замуж, кто-то готовился стать мамочкой. Катерина с головой ушла в свой роман с Вовкой Полуниным, младшим братом своего одноклассника. Ничего не скажешь, внешне Вовка был очень хорош: высокий блондин с большими синими глазами, опушёнными длинными золотистыми ресницами, с розовыми щёчками и пухлым мальчишеским ртом. Об его характере я тогда ничего не могла сказать, я только видела, что он постоянно хочет есть и спать, как большой щенок. Есть он хотел потому, что ему было лет семнадцать-восемнадцать, и он ещё продолжал расти, и никакой еды ему не хватало. Кроме того, дома он тоже не мог наесться досыта, потому что их отец бросил его с братом и матерью, работавшей всего лишь корректором. Обоим парням постоянно хотелось есть, и тот, кто первым попадал домой, обычно сметал всё, что было в холодильнике. Катя подкармливала своего юного возлюбленного, а иногда они оба забегали ко мне, и Володьку кормила уже я, после чего он немедленно заваливался спать. Спать же он хотел оттого, что «гулял с Катей». Катя тоже постоянно хотела спать, потому что «гуляла с Вовой». Если мы готовились к экзаменам втроём — Катя, Оля Аверкова и я,-то это выглядело так: Ольга безостановочно строчила шпаргалки, я зубрила вслух, а Катя, повернувшись к нам спиной, сладко спала на моём диване. Время от времени она просыпалась и задавала какие-то вполне осмысленные вопросы. Мы шли сдавать, и результат обычно был таков: Жданова — пять, Еременко — четыре или пять, Аверкова — четыре.

Ольга, в свою очередь, вовсю развивала свои отношения с Женей Афанасьевым — мальчиком, с которым она училась в школе в Чите. Женя учился на дипломата в МГИМО, был круглым отличником, изучал китайский и французский язык Невысокого роста, тоненький, беленький, голубоглазенький, он очень подходил нашей Оле. Однако кокетливая Оля никак не могла ограничиться одним постоянным и давно известным поклонником и порой заводила случайные знакомства. При этом она давала очередному ухажёру свой домашний телефон, а потом вопила, чтобы её не звали к телефону, если тот звонил. Мне это было как-то непонятно: если человек был мне неприятен, я сразу отшивала его, а если симпатичен… Но у меня не было дома телефона, и ни о чём я так не жалела. Мне даже во сне снилось, что у меня есть дома телефон.

Ещё об Ольгиных похождениях. Как-то раз она познакомилась с каким-то молодым человеком постарше нас, кажется, тоже врачом. Она несколько раз встречалась с ним, а потом попросила моего отца моего отца погадать ей на картах. Папа совсем не знал, с кем там Оля встречается. Он разложил карты и сказал ей приблизительно следующее: «Тот, на кого ты гадаешь, — это дело пустое. У тебя есть другой, и он подходит тебе гораздо больше. С ним тебя ждёт необычная судьба: ты будешь много ездить по миру, и вообще, твоя жизнь будет очень интересной». И Ольга перестала встречаться с этим своим кавалером и сосредоточила своё внимание на Жене. Папино же предсказание вполне сбылось5.

Где-то в начале июня 1967 года, когда мы сдавали весенне-летнюю сессию, я заметила, что Оля стала впадать в непривычную задумчивость. Как-то раз она отвела меня в сторонку и задала неожиданный вопрос:

— Тань, как ты думаешь, можно забеременеть, если ничего не было?

Конечно, она нашла, кого спросить. Более опытного товарища рядом просто не нашлось. Я напрягла свои мыслительные способности, призвала на помощь весь свой огромный жизненный опыт, и ответила:

— По-моему, нет.

Не знаю, осталась ли Оля удовлетворена моим ответом, но она меня больше ни о чём не спросила и тихо отошла в сторону.

В общем, летом мы уже резвились на Ольгиной свадьбе, которую праздновали в доме какого-то из дедушек (то ли Ольгиного, то ли Жениного) где-то в районе Владыкина. Тогда это был загород. И там собралась вся наша группа, и Говоров в том числе. У некоторых из девчонок сохранилась фотография с той свадьбы, где мы все стоим, словно цыплята, возле Александра Алексеевича, исполняющего роль курицы-наседки. Мы все там молоденькие и хорошенькие, и даже Говоров там почти красавец.

Вскоре после свадьбы Оля с Женей уехали в свою Читу, и Оля вернулась в начале третьего курса уже с довольно кругленьким животиком. Она нервничала по поводу своей беременности, потому что врачи говорили ей так: либо вы нас обманываете относительно сроков своей беременности, либо там что-то неправильно. Бедная Оля пошла к какому-то профессору, и тот успокоил её, сказав: «Деточка, не волнуйтесь, у вас всё в порядке, просто у вас очень крупный плод». Ольга поуспокоилась и стала ждать появление на свет своего плода где-то в середине февраля будущего года. Однако 15 декабря 1967 года она спокойненько родила двух девчонок — Танечку и Ирочку, беленьких, голубоглазых семимесячных близнецов. Сначала она оставалась с ними в больнице, а потом какое-то время приходила туда их покормить. Когда девчушки немного подросли и чуть окрепли, Оле разрешили забрать их домой. Я не помню точно, сразу ли они поселились в этой квартире, но мы приходили навестить её в маленькую комнату на Страстном бульваре. Ольга оказалась очень строгой матерью и чрезвычайно чистоплотной и аккуратной хозяйкой: девчонок не баловала, брала их на руки редко, пелёнки стирала и кипятила как полагается и готовила обеды Жене, который весь был поглощён учёбой в своём институте. Помнится, мы с Галей Альтшиль (а может быть, и с Катей) пришли навестить Олю. Женя оказался дома. Он поздоровался с нами и спросил:

— Ну, девочки, как сессия?

Мы просто вылупили на него глаза. Сессия была последней вещью, о которой мы думали, когда шли к ним. Мы что-то промямлили в ответ, а Женя закрылся от нас китайской газетой с иероглифами и предоставил нам возможность спокойно общаться с Олей и детишками.

Про себя я называла новорожденных Танечку и Ирочку «хрущёвскими детками», уж очень они своими круглыми мордашками и голубыми глазками почему-то мне его напоминали.

Ольга сыграла в моей жизни очень интересную роль: она на долгие годы поменяла мой имидж. Ещё до всей этой истории со свадьбой, зимой, я пришла к ней в гости. Мне давно хотелось покрасить свои волосы в более светлый цвет, только я очень боялась это сделать. Прежде всего я боялась осуждения своих старых тётушек, из воли которых я к тому времени ещё не успела выйти. А потом я боялась того, что получится на моей голове, потому что до этого вообще никогда в жизни не пробовала что-то изменить в своей внешности. У меня никогда не было никакой косметики, краситься мне было ни к чему, и делать я этого совсем не умела. Ольга же была в отношении цвета своих волос просто бесстрашной: она приходила в институт то рыжая, то красная, как морковка, то фиолетовая, то соломенная — и ничего, ей всё это было как с гуся вода. Мне же отчаянно хотелось хоть чуть-чуть осветлиться, но так же отчаянно я этого боялась. Но тут не стало Тинечки, старшей сестры моего отца, с которой я особенно считалась, прошло уже несколько месяцев со дня её смерти, и я решилась. Короче говоря, когда я пришла к Оле домой, она бестрепетной рукой вымазала мои волосы гэдээрешной краской «Блондоран-ликвид», завязала мне голову беленькой косынкой и велела ждать. Пока мы ждали, мы успели пообедать и погладить рубашки Олиному папе. Я пару раз спросила Ольгу, не пора ли смывать краску, и оба раза она, близоруко прищурившись, заглядывала мне под косынку и говорила, что ещё рано. Наконец, когда мы аккуратнейшим образом догладили все рубашки, Ольга повлекла меня в ванную комнату, пустила горячую воду и принялась смывать с меня краску. При этом она приговаривала: «Танька, ой, Танька!» У меня сердце уходило в пятки, потому что я, не видя себя, решила, что у меня на голове минимум костёр рыже-красного цвета или что-то в этом роде. Когда же я, наконец, вырвалась из Ольгиных цепких рук, я была просто поражена: в зеркале я увидела, что моя шевелюра приобрела изумительный светло-золотистый ореховый цвет, необыкновенно красивого оттенка. Мне он ужасно понравился, только было немножко непривычно. Я знала, что моему папе понравится, а вот как остальным? Однако мои опасения были напрасны: девчонки восприняли мою новую шевелюру «на ура», и даже Нина Исидоровна, наша англичанка, когда увидела меня, подняла вверх большой палец в знак одобрения.

Надо сказать, что эта перемена в моей внешности довольно сильно повлияла на мой характер. Вместе с моими тёмными волосами я словно бы избавилась от какой-то излишней серьёзности, стала чуточку раскованнее. Мне самой от этого стало легче. И потом, в течение всей своей жизни я подумывала о том, не отрастить ли мне снова мои тёмные волосы, но всегда отказывалась от этой мысли, будто боялась, что на меня опять навалится прежняя тяжёлая ответственность. Кроме того, и посторонние люди стали воспринимать меня как-то легче, проще, или это мне так казалось? Крашеная — ну, значит, немного легкомысленная, а так, при своих природных данных, я, наверное, производила на людей впечатление уж очень серьёзной особы.

***

Фотографии к статье «Воспоминания Ждановой Татьяны Львовны о Московском Полиграфическом Институте (МПИ)»:

© Жданова Татьяна Львовна
В рубрике: Мемуары. Постоянная ссылка.

Обсуждения:

One Response to Мы, книговеды!

  1. avatar Татьяна:

    Татьяна Львовна! Благодарю Вас за теплые воспоминания О Глебе Перепелкине. Мне довелось учиться у него… Я — выпускница Ленинградского филиала МПИ, редакторский факультет. 1970 года…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *