ЛЮДИ — КНИГИ — ЛЮДИ

И правда, надо сказать, Петя в этот раз прямо в лепёшку расшибся. Мало того, что он угостил нас прекрасным обедом, он ещё поднёс нам водочки и кипрского мускату, который сам очень любит. Мы дружно смаковали мускат и заедали его тортом-мороженым, предусмотрительно купленным Верой. Пётр Степанович сознался, что для устройства этого пиршества ему пришлось специально вытребовать жену и попросить её похозяйничать. Мало того: видимо, специально к нашему приходу он решил и помыться, потому что открывал нам дверь с полотенцем, повязанным вокруг мокрой головы. Вера была приятно поражена, а я время от времени подталкивала её локтем и шептала ей в ухо:

— Что я тебе говорила? Меня всегда кормят.

Обедали мы с большим удовольствием ещё и потому, что до этого часа четыре смотрели Петины гравюры. Происходило это так. Пётр Степанович усадил нас с Верой на свой продавленный кожаный диван, стоящий вдоль стены, а сам уселся за стол и спросил:

— Ну-с, с чего начнём?

Какой толк спрашивать таких неискушённых дур, какими мы тогда были? Мы ответили, что хотим посмотреть всё. И Петя стал показывать всё.

Методично, не спеша, он вытаскивал из-под стола одну огромную синюю папку за другой, раскрывал её, сдёргивал папиросный лист с первой гравюры и застывал в благоговении. Мы столь же благоговейно созерцали гравюру, потом Петя снова накрывал её папиросным листом и перекладывал гравюру справа налево. Время от времени он комментировал свой показ либо рассказом о гравюрах, либо о том, как ему досталась та или иная гравюра, причём в рассказе часто фигурировал какой-нибудь соперник-коллекционер, которого Петру Степановичу удалось посрамить и увести у того гравюру прямо из-под носу. Все гравюры у Петра Степановича прекрасно отреставрированы и не за малые деньги, почти все лежат в паспарту, а огромные синие папки ему делают специально на заказ.

Показав все гравюры в папке — с первой до последней — Пётр Степанович начинал перекладывать их снова слева направо, чтобы они лежали в том же порядке. Ни до одной гравюры мы с Верой и пальцем не дотронулись, хотя, конечно, ели их глазами. Пока Петя перекладывал уже показанные гравюры, я отдыхала, сидя на диване, потому как смотреть мне их приходилось стоя: с дальнего конца дивана я вовсе ничего не видела, а когда пыталась придвинуться поближе к столу, в меня тут же впивалась какая-то мерзкая, абсолютно голая пружина, на которой сидеть вовсе было нельзя. Помнится, я всё удивлялась: как он сам на этом диване спит?

Петя показал нам огромное количество папок, и в голове у меня, конечно, многое перемешалось, но я помню, что у него есть гравюры и Дюрера, и Рембрандта, и Стейнлейна, и Домье, и Мазареля и т. д. и т. п. Все Петины гравюры необыкновенно красивые и в прекрасном состоянии, потому что он на свои книги и гравюры денег не жалеет, не то что на себя самого. Помнится, в тот раз я осмелилась у него спросить, почему он не всегда бывает такой нарядный, как на том вернисаже, и он мне ответил:

— Ну, это же надо опять жену звать, просить её, чтобы она белую рубашку выстирала.

Петя — большой гурман. Когда мы его спросили, что он больше всего любит, услышали:

— Тюрбо из осетрины.

Мы не знали, что это за блюдо, но потом вычитали из французского «Ларусса», что это очень сложное блюдо, рецепта приготовления которого, разумеется, мы не запомнили: всё равно у нас ничего такого не приготовишь.

Петя также любит хорошее вино и фрукты. Лет десять тому назад в Москве вдруг стали продавать прекрасный португальский портвейн. Пётр Степанович похвастался нам, что купил себе пару бутылочек про запас. Тут же к нему подсуетилась наша Фира:

— Вот, Пётр Степанович, каждый день к нам ходите и никогда в жизни ничего нам не принесёте. Хоть бы раз на бутылку вина разорились.

И тут, ко всеобщему удивлению, Пётр Степанович вытащил из внутреннего кармана своего знаменитого пиджака засаленный бумажник, покопался в нём, выбрал между сотенными и пятидесятирублёвыми бумажками пятёрку, подал её Фире и сказал:

— Пожалуйста. Только сам я больше за вином не пойду. Если хотите, сбегайте сами.

Хотя мы все слегка и обалдели от изумления, два раза нам это повторять не пришлось. Уж не помню, кто именно расстарался (не Фира, разумеется), но через десять минут бутылка с португальским портвейном уже была на столе в нашей кухне, а ещё через десять минут в ней ни капли не осталось. Конечно, Петра Степановича мы тоже не забыли.

Надо сказать, что у Фиры с Петей тоже очень своеобразные отношения. Он, естественно, считал её дурой набитой, а она его — скрягой, грязнулей и сплетником. Тем не менее, они постоянно заигрывали друг с другом. Выглядело это так:

— Пётр Степанович, когда вы меня, наконец, в ресторан пригласите?

— Обольстительная Фирюнечка, зачем вам ресторан? У меня дома в столе есть для вас сто рублей. Если захотите, они ваши.

— Нет, Пётр Степанович, давайте так: сто рублей и ресторан.

— Нет-с, дорогая Фирюнечка, в ресторане вы столько нажрёте, что у меня денег не хватит. Вот приходите ко мне в гости, и сто рублей ваши.

-Ну, Пётр Степанович, какой вы всё-таки жадный. А просто так можете мне сто рублей дать?

— Нет-с, милая моя Фирюнечка, я не привык деньги просто так на ветер бросать. Вот приходите ко мне и честно заработаете.

Самое интересное состояло в том, что он действительно заплатил бы, подобные случаи за ним числились. Видно, он вполне сознавал, что сам по себе мало кому может доставить искреннюю радость, и предпочитал платить за свои удовольствия.

Чем-то Петя мне всегда напоминал Сомса Форсайта: своим одиночеством, непонятостью, молчаливостью, влюблённостью в свою коллекцию и вообще во всё изящное и красивое. Разнились они, пожалуй, тем, что Сомс принимал ванну два раза в день, а Петя ходил в баню два раза в год.

Конечно, Пётр Степанович умеет ценить красоту по-настоящему и потому, что у него есть опыт. Он не просто чувствует красоту, он ещё и знаток. Помню, я не могла наглядеться на репродукцию с портрета герцогини де Бофор Гейнсборо и поделились с ним своим восхищением:

— Красивая картина, правда, Пётр Степанович! — сказала я.

Петя внимательно посмотрел на репродукцию и сказал кратко и внушительно:

— Очень красивый портрет.

При этом он слово «портрет» произнёс почти по-французски, без русского «аканья», отчего его фраза прозвучала прямо-таки как приговор моему невежеству. Для Петра Степановича это была вовсе не какая-то картина, а один из многих виденных им портретов. Красиво сделанный портрет, искусно, изящно сделанная вещь — вот что это для него означало.

Хотел этого Петя или не хотел, но он оказал большое влияние на развитие моего вкуса. Во всяком случае, я всегда старалась прислушиваться к его мнению и понять, почему вот этой книгой или гравюрой он доволен, а вот эта для него — навоз. Правда, его обращение деликатностью не отличалось, но я никогда не бывала на него в обиде, потому что обычно он был кругом прав. Был однажды вот такой случай.

Сидела я в товароведке одна-одинёшенька. В магазине — ни Веры, ни Александры Фроловны, ни Елены Павловны. Работала я тогда от силы год-полтора, и опыта у меня не было никакого. Предлагает мне какой-то мужчина ярко расписанную книжку А. С. Пушкина, кажется, «Сказку о царе Салтане» на французском языке. Спрашивается, кому нужен Пушкин на французском языке? На всякий случай, я решила посмотреть, кто художник-иллюстратор. Вижу: какая-то Наталья Гончарова. До сих пор я о такой не слыхивала. Слава богу, успела сообразить, что это вовсе не жена Пушкина, а её тёзка. Повертела я эту книжку в руках так и сяк и говорю:

— В продажу — три пятьдесят, на руки — два восемьдесят.

Мужчина произносит сакраментальную фразу:

— А побольше нельзя?

Я пожала плечами и пошла советоваться к Фире. Оторвала её от какого-то захватывающего разговора, сунула ей книжку, говорю:

— Дороже трёх пятидесяти можно поставить?

Фира скользнула по книжке небрежным взглядом.

— Ну, поставь четыре, если просит.

Короче, отдал человек книжку за четыре рубля и не успел он получить деньги, как из очереди вдруг высунулся потрясающе красивый мужчина, который досель со мной, правда, вежливо здоровался, но никогда в разговор не вступал — Виктор Ефимович М-с. И так ласково он мне говорит:

— Таня, можно мне посмотреть эту книгу?

Ну, вообще-то нам из товароведке книги показывать не разрешалось, однако разве перед таким красавцем устоишь? Даром, что нас с Верой всякий раз в пот бросало, когда М-с приносил сдавать свои книги: славился он своим умением почти бесследно сводить библиотечные печати с титульных листов краденых книг. Мы обычно просто носами водили по его книгам, стараясь уловить слабый запах уксуса или углядеть следы сведенных печатей, а Виктор Ефимович терпеливо ждал, когда мы бросим это бесплодное занятие, не произнося ни единого слова. Тут же он сделался прямо сахар и мёд:

— Таня, вам самой эта книга не нужна? Можно мне её купить?

— Ну, купите, — буркнула я.

Виктор Ефимович повернулся на каблуке и буквально через секунду принёс мне чек. Схватил книгу и мгновенно испарился. Через полчаса мне позвонил Петр Степанович:

— Что же это вы, Татьяна Львовна, без меня хорошие книги оцениваете и продаёте? Да ещё кому?

— Какие книги, Пётр Степанович?

— А Наталью Гончарову М-су кто продал?

— Так это Пушкин на французском языке, Пётр Степанович!

— Наплевать, что Пушкин! А художник — Наталья Гончарова, из «Мира искусства», и цена этой книги — минимум тридцать рублей.

— Пётр Степанович, так я же к Фире подходила, мы посоветовались…

— Ваша Фира — дура, и вы, Татьяна Львовна, — тоже дура. Со мной надо было советоваться. До свидания.

Вот так. А книга действительно была очень редкая и очень ценная. Во всяком случае, за семнадцать лет мне подобная ни разу больше не попалась.

Вообще хвалить кого-либо Пётр Степанович очень не любит, не то что ругать. Если он тебя никаким прозвищем не наградил, считай, что он к тебе очень хорошо относится. Он любит давать какие-нибудь прозвища или клички и повторяет их на все лады, как только увидит предмет своего остроумия. Например, приходил к нам некий Дольберг, старый еврей, приносивший нам на продажу ворохи каталогов зарубежных аукционов произведений искусства. Доставались они ему даром, а просил он за них дорого и всегда скандалил по этому поводу. Внешне он походил на старого гнома, маленького, злого и толстого, и часто приходил с приятелем, тоже походившим на старого гнома, только худого, и тоже недоброго. Потом стал приходить один, возможно, приятель его и умер, сам Дольберг приутих, перестал скандалить и часто, придя в магазин, садился в кресло в центре зала и мирно засыпал. Спал он до тех пор, пока Фира не обращалась к нему персонально:

— Товарищ Дольберг, просьба нас не задерживать! Наш магазин закрывается.

Естественно, глазастый Петя быстро заприметил этого Дольберга и как-то спросил меня:

— Таня, а что это за старикашка спит там в кресле каждый вечер?

— Дольберг, Пётр Степанович.

— Как?

— Доль-берг.

— А-а… Кто ж он такой?

Я рассказала Пете, что знала. Дня через два Пётр Степанович снова увидел спящего Дольберга и снова спросил меня, как его фамилия. Я рассердилась.

— Пётр Степанович, ну сколько можно спрашивать! Я же вам говорила уже сто раз: Доо-о-льберг!

С тех пор Пётр Степанович всякий раз, увидев спящего гнома, с удовольствием повторял не то для меня, не то для себя:

— А вот этого старикашки фамилия Дольберг.

И это звучало, словно заклинание. Даже я, заметив знакомую фигуру в кресле, стала говорить сама себе:

— А вот этого старикашки фамилия Дольберг.

Другим нашим постоянным покупателем, приходившим к нам каждый день, а в субботу — два раза в день, был Миша Тарасенков, художник с телевидения. Мишка — добрый малый и бессребреник, влюблённый во Францию 17-18 веков. Денег на дорогие книги ему, конечно, не хватало, хотя мы иногда специально для него старались купить что-то подешевле. Часто, купив книгу, он приносил её нам через два дня обратно, теряя на этом немалые деньги. До сих пор не могу простить ему четырёхтомник «Метаморфоз» Овидия, изданного во Франции, в конце 18 века, с гравюрами чуть ли не на каждой странице, в прекрасном состоянии. Достался ему этот четырёхтомник по смехотворной по нынешним понятиям цене — за 250 рублей. Сейчас он стоил бы в шесть раз дороже. Этот лопух (я имею в виду Мишку) продержался с неделю, а потом принёс четырёхтомник нам обратно: деньги ему, видите-ли, понадобились на какую-то паршивую бронзу с Арбата. Уж как мы его с Верой ни уговаривали, всё равно продал, сказал, что он уже на них налюбовался. Вот Петя, тот бы никогда так не поступил.

Когда-то они довольно охотно общались друг с другом, и Пётр Степанович называл Тарасенкова просто Мишей, не прибавляя к его имени никакого обидного прозвища. Потом между ними вдруг пробежала чёрная кошка, отношение их друг другу резко изменилось, и они перестали стесняться в выражениях, когда говорили друг о друге. Мишка считал Петра Степановича ловким делягой и троглодитом, а Петя Мишку — олухом и лопухом. Так они и жили и виделись в нашем магазине почти ежедневно. Как-то раз Пётр Степанович огорошил меня неожиданным вопросом:

— Татьяна Львовна, а почему это вы замуж не выходите?

— Ну, Пётр Степанович, мне трудно мужа найти. У меня требования высокие: мне нужен сирота, непьющий, и чтобы ночью не храпел…

— Это зачем же вам сирота?

— А чтобы ни с какими свекровями не связываться. И чтобы вообще поменьше было чужих родственников, мне от своих-то дурно.

— Ах, вот оно что! Ну, тогда выходите замуж за этого придурка Тарасенкова. Чем не жених? Круглый сирота.

— Так он же выпивает, Пётр Степанович!

— Ах, да, я и забыл. Стало быть, некондиционный он жених, жених он некондиционный.

С тех пор я не могла взглянуть на Мишку, чтобы не подумать: «А вот мой некондиционный жених».

© Жданова Татьяна Львовна
В рубрике: Мемуары. Постоянная ссылка.

Обсуждения:

2 Responses to ЛЮДИ — КНИГИ — ЛЮДИ

  1. avatar MikG:

    Спасибо за «маленький книжный мир». Здесь все привычно и безопасно: клички и прозвища, книжно-театральные дерзости, характеризующая шестидесятников манера делить всех на своих и чужих. Особое внимание людям. Но нет откровений. Нет родственных душ. Акцент на модные и дорогие штучки. (Книги на иностранных языках!) Здесь нет мира ощущений, или «Нет миру ощущений!». В основном обсуждение: «у кого, да что, да как». Где же она песня лихой юности? Где история познания мира? Классические фразы, характеризующие счастливую советскую жизнь: «мы ходили в магазин отнюдь не для того, чтобы работать» или «все трое в то время оказались разведены и не женаты, и у нас сложилась чудная компания». Настоящая свобода. Книги – знаменитости — ухажеры. Ухажеры – знаменитости — тряпки. «Секс в обмен на продовольствие». Про детей мало. Про любовь – увы, нет. Эта книга – история человеческого коллектива. И это ценно. «Производственные» мемуары с отсылкой к интимной жизни горожан. Еще раз спасибо за памятник советской эпохе. Жаль, что очень низкий (за Садовым кольцом не видно). Но это целая жизнь.

  2. avatar Галина:

    Прочитала про Галку-Сыр. Я ее хорошо помню. Она ходила на все концерты Шубарина, бросала цветы и быстро уходила прочь, да так быстро, что мы не успевали увидеть ее лицо. По этому между собой прозвали «Аленький цветочек» Потом она стала передавать нам через лифтера какие-то фирменные сигареты,орешки и чинзано… Купить это можно было только на чеки в магазине Березка. Однажды мы ее все же «отловили» и притащили домой. Володю она просто «боготворила» меня, как жену… терпела… На вопрос «откуда у нее чеки», ответила, что ей на ее сына мужчина пересылает ей ежемесячно ( вот не помню или 10 или 20 чеков) на содержания «косолапки» (так она обозначила ребенка) и она с ним делит эти деньги пополам и на свою половину покупает презенты Шубарину… Прочитала и все сразу вспомнилось до таких вот подробностей….

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *