Советские поэты о Сталине

Историческая реконструкция

«Гамлет» Шекспира дошел до нас не менее чем в пяти различных текстах, каждый из которых был адаптирован для чтения, или постановки в театре. Современный читатель получил сводный текст собранный по кусочкам, включающий текст из всех частей, которые при объединении как бы дополняют друг друга.

Не правда ли — это похоже на реставрацию здания или картины с целью придания им первозданного облика, приведения к тому виду, в котором их изначально задумал автор! Не бесспорный, но вполне разумный подход, который предоставляет возможность оценить произведения искусств в их естественной, так сказать, сущности.

Путем исторической реконструкции весьма интересно представить и некоторые стихи известных советских поэтов периода «культа личности» именно так, как они были созданы тогда.

Начнем с Бориса Леонидовича Пастернака. Ведь именно ему принадлежит наиболее удачный в литературном смысле перевод пьесы «Гамлет, принц датский» на русский язык. Вот стихи Пастернака о себе и о Сталине написанные им в 1935 году:

Мне по душе строптивый норов
Артиста в силе: он отвык
От фраз, и прячется от взоров,
И собственных стыдится книг.

Но всем известен этот облик.
Он миг для пряток прозевал.
Назад не повернуть оглобли,
Хотя б и затаясь в подвал.

Судьбы под землю не заямить.
Как быть? Неясная сперва,
При жизни переходит в память
Его признавшая молва.

Но кто ж он? На какой арене
Стяжал он поздний опыт свой?
С кем протекли его боренья?
С самим собой, с самим собой.

Как поселенье на гольфштреме,
Он создан весь земным теплом.
В его залив вкатило время
Все, что ушло за волнолом.

Он жаждал воли и покоя,
А годы шли примерно так,
Как облака над мастерскою,
Где горбился его верстак

А в те же дни на расстоянье
За древней каменной стеной
живет не человек, — деянье:
Поступок, ростом с шар земной.

Судьба дала ему уделом
Предшествующего пробел.
Он — то, что снилось самым смелым,
Но до него никто не смел.

За этим баснословным делом
Уклад вещей остался цел.
Он не взвился небесным телом,
Не исказился, не истлел.

В собранье сказок и реликвий,
Кремлем плывущих над Москвой,
Столетья так к нему привыкли,
Как к бою башни часовой.

Но он остался человеком
И если, зайцу вперерез
Пальнет зимой по лесосекам,
Ему, как всем, ответит лес.

И этим гением поступка
Так поглощен другой, поэт,
Что тяжелеет, словно губка,
Любою из его примет.

Как в этой двухголосной фуге
Он сам ни бесконечно мал,
Он верит в знанье друг о друге
Предельно крайних двух начал.

Это стихотворение было напечатано полностью в новогоднем номере Известий за 1936 год. Но в сборник 1965 года и более поздние издания вошла лишь его первая часть (стихотворение «Мне по душе строптивый норов…»).

В сокращении же предлагается современному читателю и стихотворение «Я понял: всё живо…». Вот его полный текст, который вышел в свет в том же 1936 году:

Я понял: все живо.
Векам не пропасть,
И жизнь без наживы —
Завидная часть.

Бывали и бойни,
И поед живьем,
Но вечно наш двойня
Гремел соловьем.

Глубокою ночью
Загаданный впрок
Не он ли, пророча,
Нас с вами предрек?

Спасибо, спасибо
Трем тысячам лет,
В трудах без разгиба
Оставившим свет.

Спасибо предтечам,
Спасибо вождям.
Не тем же, так нечем
Отплачивать нам.

И мы по жилищам
Пройдем с фонарем
И тоже поищем,
И тоже умрем.

И новые годы,
Покинув ангар,
Рванутся под своды
Январских фанфар.

Я понял: всё в силе,
В цвету и в соку,
И в новые были
Я каплей теку.

И вечно, обвалом
Врываясь извне,
Великое в малом
Отдастся во мне.

И смех у завалин,
И мысль от сохи,
И Ленин, и Сталин,
И эти стихи.

Железо и порох
Заглядов вперед,
И звезды, которых
Износ не берет.

Попробуйте прочитать это стихотворение в том виде, в котором оно включено в современные поэтические сборники. Какие-то обрубки, и смысл теряется в них. А ведь изначально посвящено оно было вождям трудового народа;

Сколько еще таких обрезанных стихотворений переиздается ныне? Читателю преподносятся неполные авторские версии (которые таки издавались), но по прошествии лет были сокращены.

Предположим, что по воле автора. Но представьте, что по воле Шекспира сейчас бы ставили Гамлета в том виде, в котором он шел в его Театре, или повторяли площадные постановки его пьес. Такое зрелище разочаровало бы современного зрителя!

Какие ещё стихи писали и печатали в «эпоху сталинизма», и что сейчас не принято печатать и писать?

Анна Андреевна Ахматова — «монахиня», как называл ее Сталин за отрешенность, за отсутствие «правильной» гражданской позиции. Но она тоже писала о Сталине. Казалось бы парадокс — ведь ее семья подверглась репрессиям.

В журнале «Огонёк» (1950, №14) к юбилею Сталина публикуются два её стихотворения «И Вождь орлиными очами» и «21 декабря 1949 года». Вот эти стихи:

И Вождь орлиными очами
Увидел с высоты Кремля,
Как пышно залита лучами
Преображенная земля.

И с самой середины века,
Которому он имя дал,
Он видит сердце человека,
Что стало светлым, как кристалл.

Своих трудов, своих деяний
Он видит спелые плоды,
Громады величавых зданий,
Мосты, заводы и сады.

Свой дух вдохнул он в этот город,
Он отвратил от нас беду, —
Вот отчего так тверд и молод
Москвы необоримый дух.

И благодарного народа
Вождь слышит голос:
«Мы пришли
Сказать, — где Сталин, там свобода,
Мир и величие земли!»

***

Пусть миру этот день запомнится навеки,
Пусть будет вечности завещан этот час.
Легенда говорит о мудром человеке,
Что каждого из нас от страшной смерти спас.

Ликует вся страна в лучах зари янтарной,
И радости чистейшей нет преград, —
И древний Самарканд, и Мурманск заполярный,
И дважды Сталиным спасённый Ленинград.

В день новолетия учителя и друга
Песнь светлой благодарности поют —
Пускай вокруг неистовствует вьюга
Или фиалки горные цветут.

И вторят городам Советского Союза
Всех дружеских республик города
И труженики те, которых душат узы,
Но чья свободна речь и чья душа горда.

И вольно думы их летят к столице славы.
К высокому Кремлю — борцу за вечный свет,
Откуда в полночь гимн несётся величавый
И на весь мир звучит, как помощь и привет

21 декабря 1949 года — вождю 70 лет и Ахматова посвящает ему стихи, стихи благодарности! Ведь вместе с Ленинградом и ее спасли, вывезли из блокады. Это — официальная версия.

Но на деле, 7 ноября 1949 года был арестован ее сын — Лев Николаевич Гумилев. Осудили его на 10 лет, которые он отбывал сначала в лагере особого назначения около Караганды, затем в лагере у Междуреченска в Кемеровской области.

Кстати, до этого Лев Николаевич уже отсидел пять лет — с марта 1938 года; все за полярным кругом, в норильском лагере. Там он пришел к идее об энергоизбыточности — «пассионарности», общаясь с татарами и казахами. Там же был уличен начальством в написании стихов. Но что он мог написать о Сталине?

Как любить такую страну,
Где у всех мы будем в плену?
У широкой синей реки,
У бессонницы и пурги,
И у сушащей кровь тоски,
От которой в глазах круги.
И у проволоки тугой,
И у низких, чахлых берез,
Бездорожий тундры нагой
И таежных, несчетных верст.
Но бояться этой страны
Мы не станем и в смертный час.
Беспощадный гнев сатаны
Несклоненными встретит нас.

Возможно его сатана — это Сталин? В лагере писать стихи Льву Гумилеву запретили под страхом увеличения срока.

И сам Сталин (Джугашвили) в молодости тоже писал стихи, на грузинском. Вот строчки его стихов в переводе на русский язык:

Когда крестьянской горькой долей,
Певец, ты тронут был до слез,
С тех пор немало жгучей боли
Тебе увидеть привелось.

Когда ты ликовал, взволнован
Величием своей страны,
Твои звучали песни, словно
Лились с небесной вышины.

Когда, отчизной вдохновленный,
Заветных струн касался ты,
То, словно юноша влюбленный,
Ей посвящал свои мечты.

Стихи неплохие. Посвящены Рафаэлу Эристави. Молодой Пастернак включил их в онтологию современной поэзии.

После революции у Сталина на написание стихов времени не было. Но он интересовался судьбой поэтов. Был участлив даже к тем, кто его ненавидел.

А яростно ненавидел Иосифа Сталина его фактический тезка — Осип Мандельштам. В ноябре 1933 года, накануне открытия Первого Всесоюзного съезда советских писателей он написал о вожде:

Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца,
Там припомнят кремлевского горца.
Его толстые пальцы, как черви, жирны,
И слова, как пудовые гири, верны,
Тараканьи смеются глазища
И сияют его голенища.

А вокруг него сброд тонкошеих вождей,
Он играет услугами полулюдей.
Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,
Он один лишь бабачит и тычет.
Как подкову, дарит за указом указ —
Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.
Что ни казнь у него — то малина
И широкая грудь осетина…

Обычно это стихотворение печатают в сокращенном виде. Здесь оно приведено полностью.

Существует масса разночтений и вариантов стихотворения. Поэт работал над ним, переписывая заново и заново. Разобрать, что к чему в этих стихах сложно, хотя Мандельштама ценят как прекрасного поэта, мастера стихосложения.

Почти сразу эти стихи легли на стол шефа ОГПУ Г. Ягоды. Он познакомил с ними Бухарина, горячего поклонника Мандельштама. Считается, что Бухарин сам испытывал неприязнь к Сталину, но ему пришлось также раскритиковать любимого автора.

Жена поэта Надежда Мандельштам впоследствии писала: «Тогда никто не сомневался, что за эти стихи он поплатится жизнью!» Но поэта арестовали лишь спустя шесть месяцев, в мае 1934 года, и сослали на Урал. «Изолировать, но сохранить!» — такое указание в отношении Мандельштама дал якобы сам Сталин;

Иосиф Виссарионович знал, что в юности поэт разделял эсеровские взгляды и «красный октябрь», который, по его собственным словам, отнял у него «биографию», встретил крайне враждебно. За поэта хлопотали, и вскоре жене поэта разрешили сопровождать мужа для совместного проживания в месте ссылки.

Спустя некоторое время Надежда Мандельштам обратилась лично к Сталину с телеграммой, заключавшей просьбу перевести их в другой, более цивилизованный город. Дело было вновь пересмотрено, и такое разрешение было дано.

Мандельштамы поехали в Воронеж, где находились до 1937 года, то есть до конца ссылки. Там как-то раз в беседе с Яковом Рачинским поэт Мандельштам спросил: «Как вы думаете, а мне в Воронеже установят памятник?» Высоко себя ценил.

В 1937 же году Осип Мандельштам пишет в честь вождя «Оду»:

Когда б я уголь взял для высшей похвалы —
для радости рисунка непреложной,
я б воздух расчертил на хитрые углы
и осторожно и тревожно.
Чтоб настоящее в чертах отозвалось,
в искусстве с дерзостью гранича,
я б рассказал о том, кто сдвинул ось,
ста сорока народов чтя обычай.
Я б поднял брови малый уголок,
и поднял вновь, и разрешил иначе:
знать, Прометей раздул свой уголек, —
гляди, Эсхил, как я, рисуя, плачу!

Я б в несколько гремучих линий взял
все моложавое его тысячелетье
и мужество улыбкою связал
и развязал в ненапряженном свете.
И в дружбе мудрых глаз найду для близнеца,
какого, не скажу, то выраженье, близясь
к которому, к нему, — вдруг узнаешь отца
и задыхаешься, почуяв мира близость.
И я хочу благодарить холмы,
что эту кость и эту кисть развили:
он родился в горах и горечь знал тюрьмы.
Хочу назвать его — не Сталин — Джугашвили!

Художник, береги и охраняй бойца:
в рост окружи его сырым и синим бором
вниманья влажного. Не огорчи отца
недобрым образом иль мыслей недобором.
Художник, помоги тому, кто весь с тобой,
кто мыслит, чувствует и строит.
Не я и не другой — ему народ родной —
народ-Гомер хвалу утроит.
Художник, береги и охраняй бойца —
лес человеческий за ним идет, густея,
само грядущее — дружина мудреца,
и слушает его все чаще, все смелее.

Он свесился с трибуны, как с горы, —
в бугры голов. Должник сильнее иска.
Могучие глаза мучительно добры,
густая бровь кому-то светит близко.
И я хотел бы стрелкой указать
на твердость рта — отца речей упрямых.
Лепное, сложное, крутое веко, знать,
работает из миллиона рамок.
Весь — откровенность, весь — признанья медь,
и зоркий слух, не терпящий сурдинки.
На всех, готовых жить и умереть,
бегут, играя, хмурые морщинки.

Сжимая уголек, в котором все сошлось,
рукою жадною одно лишь сходство клича,
рукою хищною — ловить лишь сходства ось, —
я уголь искрошу, ища его обличья.
Я у него учусь — не для себя учась,
я у него учусь — к себе не знать пощады.
Несчастья скроют ли большого плана часть?
Я разыщу его в случайностях их чада…
Пусть недостоин я еще иметь друзей,
пусть не насыщен я и желчью, и слезами,
он все мне чудится в шинели, в картузе,
на чудной площади с счастливыми глазами.

Глазами Сталина раздвинута гора
и вдаль прищурилась равнина,
как море без морщин, как завтра из вчера —
до солнца борозды от плуга-исполина.
Он улыбается улыбкою жнеца
рукопожатий в разговоре,
который начался и длится без конца
на шестиклятвенном просторе.
И каждое гумно, и каждая копна
сильна, убориста, умна — добро живое —
чудо народное! Да будет жизнь крупна!
Ворочается счастье стержневое.

И шестикратно я в сознанье берегу —
свидетель медленный труда, борьбы и жатвы —
его огромный путь — через тайгу
и ленинский октябрь —
до выполненной клятвы.
Уходят вдаль людских голов бугры:
я уменьшаюсь там. Меня уж не заметят.
Но в книгах ласковых и в играх детворы
воскресну я сказать, как солнце светит.

Правдивей правды нет, чем искренность бойца.
Для чести и любви, для воздуха и стали
есть имя славное для сильных губ чтеца.
Его мы слышали, и мы его застали.

Советский писатель Пётр Павленко, работавший тогда с Сергеем Эйзенштейном над сценарием фильма «Александр Невский», по поручению бюрократов от Союза писателей СССР написал рецензию на последние воронежские стихи Мандельштама: «Я всегда считал, что он не поэт, а версификатор, холодный, головной составитель рифмованных произведений…»

Суждение рецензента о последних стихах поэта таково: «Есть хорошие строки в «Стихах о Сталине»… В целом же это стихотворение хуже своих отдельных строф. В нём много косноязычия, что неуместно в теме о Сталине!»

Второй раз Мандельштама арестовали 3 мая 1938 года по приказу Ежова. На сей раз его осудили сроком на пять лет с формулировкой «за контрреволюционную деятельность». Через четыре месяца, 27 декабря 1938 года Мандельштам скончался в больнице для заключённых.

Уже после Войны известный исполнитель и бывший эмигрант Александр Николаевич Вертинский написал о Сталине песню:

Чуть седой, как серебряный тополь,
Он стоит, принимая парад.
Сколько стоил ему Севастополь?
Сколько стоил ему Сталинград?

И в слепые морозные ночи,
Когда фронт заметала пурга,
Его ясные, яркие очи
До конца разглядели врага.

В эти чёрные, тяжкие годы
Вся надежда была на него,
Из какой сверхмогучей породы
Создавала природа его?

Побеждая в военной науке,
Вражьей кровью окрасив снега,
Он в народа могучие руки
Обнаглевшего принял врага.

И когда подходили вандалы
К нашей древней столице отцов,
Где нашёл он таких генералов
И таких легендарных бойцов?

Он взрастил их. Над их воспитаньем
Много думал он ночи и дни.
О, к каким роковым испытаньям
Подготовлены были они!

И в боях за Отчизну суровых
Шли бесстрашно на смерть за него,
За его справедливое слово,
За великую правду его.

Разве мир бы когда-нибудь дожил
До таких ослепительных дней?
Это он разбудил, растревожил
Полумертвую совесть людей.

Это он их заставил вмешаться,
Перед миром свой долг осознать.
Это он научил их сражаться,
Воевать, наступать, побеждать!

Как высоко вознёс он Державу,
Мощь советских народов-друзей.
И какую великую славу
Создал он для Отчизны своей!

…Тот же взгляд, Те же речи простые,
Так же скупы и мудры слова.
Над военною картой России
Поседела его голова.

Это произведение Вертинского не часто услышишь теперь. А когда-то исполнялось со сцены (записи сохранились).

Приведенные выше, и многие произведения иных русских – советских поэтов явились отзывом их таланта на героическую действительность тех лет, на популярность в народе вождей, но впоследствии были забыты, секвестированы в угоду сменившийся политической конъюктуре. Некоторые в сокращенном виде были позднее изданы немалыми тиражами, некоторые решили больше не печатать.

Но что выходило из под пера авторов в те суровые годы — знать необходимо.

В рубрике: Блог Утюга. Постоянная ссылка.

Обсуждения:

5 Responses to Советские поэты о Сталине

  1. avatar Alarix:

    Перефразируя творца советов «советская интеллигенция-г. нации»

  2. Ахматова написала этот текст, чтобы облегчить участь сына — Льва Гумилёва, сидевшего в лагере, а может быть и спасти его от гибели.
    Мандельштам написал свой текст, чтобы не умереть голодной смертью ему и жене от отсутствия работы и средств к существованию.
    И Ахматова, и Мандельштам гении русской поэзии, светочи русской культуры, испившие свои чаши до дна.
    А кто вы, судящие и комментирующие анонимы?

    • «И Ахматова, и Мандельштам — гении русской поэзии»

      Насчет Мандельштама согласен.
      Но он на то и Поэт, что бы отстрадать за эпоху и свои вирши.
      Ни при Царе, ни при Хруще, а тем более сейчас (когда поэзия вообще никому не нужна) — Мандельштам не окончил бы дни счастливо.
      О чем мы говорим?
      О том что Сталин (либо действовавшая на тот момент в России госсистема) — уничтожили живых людей?
      Так не их одних..
      Или о том, что поэты не дописали многого из за «репрессий»?
      Вот парадокс: ныне репрессий нет — ТАК И ПОЭТОВ НЕТ.
      Взаимосвязь прямая — сытому и не боящемуся лютой расправы обывателю не до стихов. Он 24 часа в сутки занят «культурой» МАТЕРИАЛЬНОЙ.
      Так что — СПАСИБО ВСЕМ ТИРАНАМ ЗА ВСЕ ЧТО МЫ ИМЕЕМ КРОМЕ СОБСТВЕННЫХ ЖЕЛУДКОВ!

      С Ахматовой — не согласен.
      Пока Левочка Гумилев сидел в тюрьмах, Ахматова дарила автомобили актеру Баталову, и занималась содомией и самопиаром.
      Стихи ее не являются в моих глазах культурной ценностью.
      Псевдоаристократическая компиляция для провинциальных истероидов.
      Стиль а-ля Голохвастов.
      Галантерейный стиль-то;
      Да и от репрессий Ахматова не пострадала нисколько.
      На сына ей было наплевать ровно как и на мужа.

      Теперь — «кто мы?»:
      Мы — те, кому все это читать.
      Если даже мы что-то хаем — это прежде всего значит что мы неравнодушны.
      И нам интересно.
      Интересно разобраться.
      Мы — последние представители СССР — самой читающей страны в мире.
      Кроме нас — судить более некому.
      Ибо для нас все это и писано.

    • avatar Лорд Мотовилла:

      Сомнительно, чтобы Анна Ахматова написала этот текст для облегчения участи сына.
      Причины написания, видимо, были те же, что и у Евгения Евтушенко
      (стихи которого о Сталине не упоминает автор статьи, и это оч. досадно).
      Но согласится с г-ном Нюренбергом в том, что стихи Ахматовой «суть стихи галантерейщика» не могу.
      В 1942 году 23-го февраля Ахматова написала, а 8 марта опубликовала газета «Правда» :
      «Мы знаем, что ныне лежит на весах
      И что совершается ныне.
      Час мужества пробил на наших часах,
      И мужество нас не покинет…»

      Это из цикла «Ветер войны». И ещё:
      «И мы сохраним тебя, русская речь,
      Великое русское слово.
      Свободным и чистым тебя пронесём,
      И внукам дадим, и от плена спасём
      Навеки!»

      Это стихи «а-ля Голохвастов»?
      Как Вы считаете, г-н Нюренберг?
      P.S. Спасибо Юрию Болдыреву за поднятую дискуссию.
      Хотелось бы услышать мнение Юрия в более развёрнутом виде.

    • avatar Михаил:

      Вы думаете о других по мере собственной нравственности.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *